Как я съел ваши фаерболы 3 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— А груз, стало быть, секретный, — сказал он.

— Секретнее некуда.

— Понял. Не видел, не слышал, не нюхал. — Дед развернул коляску, но напоследок бросил через плечо: — Ярик. Если наверху рванёт, мой огнемет тут не причем. Я его к бою приготовил ещё в четверг.

Я приподнял бровь. У нас в особняке есть огнемет? И, полагаю, горючее к нему?

Дед укатил, скрипя колёсами в темноте, как призрак военкомата.

Тащить Соню через жилые этажи было слишком опасно. Как тащить канистру бензина через курилку. Поэтому мы пошли низом.

Игорёк, повинуясь моему довольно корявому мысленному пинку (Диана общалась с деревом как с сыночкой, у меня получалось скорее как с туповатым пёселем), раздвинул корни вдоль стены, открывая тайный проход. Мы протиснулись по узкому живому лазу под фундаментом, мимо котельной, мимо оружейки, в самое брюхо особняка.

Винный погреб. Здесь пахло дубом, пылью и коллекционным тщеславием прошлых поколений Волковых.

Базальтовая стена вздохнула, когда я коснулся ее рукой. По камню пробежала волна, как по воде от брошенного камня, и цельная плита в две тонны весом бесшумно отъехала в сторону.

Демид, когда я заказывал ему «новую комнату для пленников, которую не найдёт даже параноик», превзошёл себя. Лиза потом неделю плела внутри экранирующую сетку, ворча, что «проще было построить второй бункер, чем спрятать первый».

— Заходи, — сказал я.

Софья вошла и огляделась. Комната без окон: широкая кровать, климат-контроль, душевая кабина за перегородкой, холодильник, забитый едой на две недели, полка с книгами. Кто-то — подозреваю, Диана, с её-то чувством юмора — поставил туда полное собрание серии «Мой Нежный Орк». Мелкая словно что-то чувствовала.

Софья медленно стянула свой жёлтый дождевик. Он шлёпнулся на пол мокрой яичницей. Девушка стояла посреди роскошной комнаты и смотрела на стены с толщиной осадного каземата, и я видел, как в её голове со скрипом складывается арифметика.

— Это… клетка, — сказала она тихо.

— Это лучшая клетка в радиусе пятисот километров, — согласился я. — С мана-изоляцией такого класса, что даже я, стоя снаружи, не учую, что ты здесь. А значит, не учует и Лиса. Правила простые, повторять не буду. Сидишь тихо. Не кричишь. Впрочем, кричи сколько хочешь, звукоизоляция полная, просто сорвёшь голос. Дверь открывается только снаружи. Еда в холодильнике, книжки на полке, душ за стенкой.

— А если… — она сглотнула. — А если пожар? Если про меня забудут?

— Про тебя не забудут. Про тебя, — я позволил себе тонкую улыбку, — к сожалению, невозможно забыть. И запомни главное. Для всех наверху тебя не существует. Особенно для моих жён. Особенно, — я выдержал паузу, — для Анжелики. Если Анжела узнает, что ты в доме, я не успею добежать сюда раньше, чем она превратит эту комнату в крематорий с функцией самообслуживания. Она пирокинетик, она беременна и она в курсе истории с пробиркой. Выбери любые два пункта из трёх — уже смертельно.

Софья побледнела и села на край кровати. Руки легли привычным жестом на живот.

— Я поняла, — прошептала она. — Меня нет.

— Быстро учишься, Огурцова. Хвалю.

Но я с ней ещё не закончил. Нужно было провести ещё одну… процедуру.

— Встань, — сказал я. — Руки опусти. Стой смирно.

— З-зачем?..

— Надо.

Она встала — на дрожащих ногах, но встала. Я подошёл вплотную. Никакой романтики из её книжек в этом не было: ни лунного света, ни трепетных признаний. Был Хищник, которому надо было кое-что проверить.

Я наклонился к её шее и глубоко, шумно втянул воздух. Кожа, страх, остатки маскировочного порошка Игорька… ожидаемо. Аптечный сбор «Успокой-трава» ещё держался, процентов на шестьдесят. Под ним угадывался её собственный запах, густой и сладкий от адреналина. Пульс лупил в сонной артерии, как у пойманной синицы; я слышал его без всякой телеметрии, просто ухом, но телеметрия Валерии — арендованный Дар из моего Депозитария — услужливо развернула картинку детальнее.

Я опустился ниже. Обнюхал живот, медленно, обстоятельно, как таможенный пёс, нашедший интересный чемодан.

Софья не дышала. По-моему, она даже моргать перестала. Стояла, зажмурившись, красная от ключиц до корней волос, и в её голове наверняка бешеным калейдоскопом крутились обложки всех прочитанных романов разом.

Там, внутри, под слоем тепла и ускоренного материнского пульса, билось второе — маленькое, наглое, ровное. Крошечный сгусток Бездны стучал с упрямством часов. И плевать он хотел на всех Кицунэ этого мира.

[Чёрный Желудок: Телеметрия объекта «Наследник». Жизненные ритмы в норме. Энергетический фон плода стабилен. Угроза выкидыша: отсутствует.]

[Рекомендация: добавить в рацион носителя гранатовый сок. И перестаньте нюхать. Это уже четвёртый круг.]

Я выпрямился. Софья открыла один глаз. Потом второй.

— Ч-что там?.. — выдохнула она. — С ним всё…

— Жить будет, — сказал я. — И он, и ты. Пей гранатовый сок, он в холодильнике, нижняя полка. И жди.

— Сколько ждать?

— Пока я не убью того, кто хочет вами поужинать.

Я вышел. За спиной плита встала на место с тихим, окончательным вздохом, как крышка сейфа.

Стеллаж с бургундским выглядел как обычно. Даже моё собственное чутьё, обшарив стену, доложило: пусто. Камень. Вино. Ничего интересного.

Идеально.

Про самый нижний уровень подвала не знал никто, кроме нескольких жителей дома. Здесь, под фундаментом, в тёплой земляной темноте, раскинулось главное корневище Игорька — узловатое, багровое, размером с вагонное депо.

Оно дышало. Медленно, глубоко, всем своим разросшимся под Северогорском телом: за время мутаций баобаб оплёл город сетью полых корней, как метрополитен, который никто не проектировал, не согласовывал и не смог бы закрыть на ремонт.

Я положил ладонь на кору и потянулся мысленно — так, как учила Диана. «Представь, что здороваешься с очень большой собакой, которая тебя любит, но может случайно сесть».

Игорёк. Заводская окраина. Общество целителей. Быстро.

Ответ пришёл волной тёплого, туповатого дружелюбия и запахом погреба. Дерево уточнило — не словами, образами: тот адрес, где вкусно пахнет самой разной магией?

Именно.

Толстенный корень передо мной с влажным хрустом раскрылся, как бутон плотоядного цветка. Внутри лоснилась гладкая, скользкая от древесного сока поверхность. Пахло, врать не буду, погребом деда-самогонщика. Диана права. Надо будет заставить его проветривать.

Я шагнул внутрь без брезгливости. Брезгливость — роскошь травоядных.

Корень сомкнулся за спиной. Секунда темноты, тишины…а потом стенки тоннеля сократились, и меня выстрелило вперёд