Не идеальный мир для демониста! №1 - Иван Клепачев

Он поставил локти на стол, сцепил пальцы.

— Положите свой «вариант В» на бумагу. До запятой. С долями, с полями, с домами, с вашими глупыми надписями на стенах.

Он усмехнулся, но уже без прежней лёгкости:

— И давайте смотреть, сколько в вашей «живости» — реальной цены. А сколько — красивых слов.

— Уже положили, — сказал я, кладя на стол нашу папку.

Факты дальше должны были работать сами.

Но я уже чувствовал: пакет документов на выживание перестал быть просто пачкой бумаг. В нём появилась кровь — их слова, которые уже нельзя было забрать обратно, и наши подписи, которые уже нельзя было сделать невидимыми.

Весна вошла в зал.

И закрыла за собой дверь.

Весна в тот день решила быть честной.

Сырая, холодная, без солнца. Такая, под которую удобно ломать чужие дома.

После «большого спектакля» нас не распустили.

Писарь, храмы и волки ушли в свои углы: совещаться, перешёптываться, вылизывать раны. Мы — остались в зале.

Скатерть сдвинули. Папку раскрыли. Воздух пах чернилами и сталью.

— Первый блок, — сказал я. — Земля.

Таль уже раскинул карты: поля, лес, тропы. Старые пометки, новые, ещё мои, кривые.

— Вот это, — мастер каменоломни ткнул в серое пятно, — вы можете у них забрать хоть завтра. Нам до него всё равно полдня по грязи. Мы его держим только потому, что «так исторически».

— Это — клин к Нордвальдам, — добавил Райн. — Там они и шастали зимой. Это уже почти их живот.

— Запишем в «отдаём», — сказал я. — С условиями.

Писарь привычным движением вывел в протоколе: «приграничные поля восточного сектора — предмет обсуждения передачи».

— Условие, — сразу добавила бордовая. — Люди, которые там живут, не считаются частью сделки. Каждый выбирает сам: идти за землёй или переходить под башню.

— Как вы это проконтролируете? — скептически хмыкнул храмовый.

— Бумагой, — ответил я. — И теми, кто умеет писать.

Я постучал по столу. — Список имён. Кто куда. Кто под чьей печатью. Если Нордвальды захотят «под шумок» приписать лишних — это будет видно.

— Как будто «видно» кого‑то останавливало, — буркнул мастер.

— Храму будет видно, — отозвался Марэн. — А нам хватит.

Он сказал «нам», и я поймал этот маленький глюк в его прошивке.

Мы по кускам снимали с себя всё лишнее.

— Вот этот участок леса, — продолжал мастер, — мы и так почти не тянем. Браконьеры, норовят через него уйти к ним. Пусть берут вместе с головной болью.

— Но не этот, — остановила его Элия, когда рука двинулась дальше. — Здесь — ручей. Тут наши люди воду берут. Если отдадим — они завтра перекроют, и мы будем пить то, что они позволят.

Я кивнул.

— Значит, черта — вот, — провёл линию. — Лишнее — в «обсуждаем». Базовое — в «не трогаем».

Картина вырисовывалась неприятная. Хотелось крикнуть: «да пошли они», — и шмякнуть карты в камин. Но я уже видел: если мы этого не сделаем сами — за нас нарисуют свою версию. Там, где красным будет наш Дом, а зелёным — их аппетит.

— Сколько это по деньгам? — спросил писарь. — По урожаю, по податям?

Тут ожила повариха.

— Вот столько, — она ткнула в прикидки Таля. — Минус две повозки зерна в год. Минус три коровы. Плюс десять глоток, которые не надо будет кормить сами‑знаете‑как.

— Цифрами, — напомнил писарь.

— Хватит ваших цифр, — огрызнулась она. — Я тридцать лет эти поля по тарелкам раскладываю, мне не ваши счета в башке нужны.

— Пиши, как сказала, — пожал плечами я. — «Минус две повозки, минус три коровы, плюс десять глоток». Пусть потом сами переводят в свои отчёты.

Писарь удивлённо моргнул, потом хмыкнул и так и записал. Дословно.

Второй блок — заставы.

Тут уже не было разговоров «отдадим».

— Никаких, — жёстко повторял Райн. — Не восточную. Не южную. Не ту, что у камня.

— Они попросят, — спокойно сказал Марэн. — Для «совместной охраны».

— Пусть просят, — рявкнул мастер. — У нас уже был один совместный отряд на севере. Совместно и сдох.

Я проследил пальцем по схеме. Каждая застава была узлом, к которому я уже успел привязать свои тонкие линии. Разрывать сейчас — значит, самому резать сеть.

— В протокол, — сказал я. — Чётко: «опорные дома не подлежат передаче ни полностью, ни частично, ни во временное совместное пользование». Без лазеек.

Писарь поднял бровь.

— Амбициозно, — заметил он. — Вы уверены, что хотите так жёстко?

— Я уверен, — сказал Райн. — Если мы это расползём — весной следующего года здесь уже будет один волчий замок и куча бесхозных троп.

Белый храмовый прищурился.

— Храм, — напомнил он, — имеет право предложить разместить в некоторых опорных домах своих людей.

— Разместите, — пожал плечами я. — Но без передачи владения. Хотите — вешайте свои лики, ставьте свечи. Просто дом остаётся нашим. И решает всё — тоже здесь.

Марэн ничего не сказал. Но по лицу я понял: ему одновременно и неприятно, и… безопасно. Храму проще, когда у него есть «глаз» в каждом узле. Только вот глаз — не всегда хозяин.

Третий блок — люди.

Самый тяжёлый.

— Они будут просить, — сказал писарь, — чтобы часть долгов гасилась «рабочей силой». Это стандарт.

— Стандарт — это вы таких, как вы, привыкли считать «расходниками», — отрезала бордовая. — У нас — нет.

— Это не я придумал, — развёл руками он. — Это королевские уставы.

— Значит, будем переписывать уставы, — сухо ответила Элия. — Или хотя бы делать в них поправки.

Я вытащил лист с крупными, кривыми словами, которые мы повесили во дворе, но переписали для зала.

— «Ядро людей не является предметом передачи по долгам», — прочитал. — «Рабочая сила не может быть взыскана без её согласия и без подписи самого человека».

— Это разрушит половину механизмов принуждения, — заметил белый храмовый.

— Прекрасно, — отозвался я. — Меньше механизмов — больше выбора.

Младший Нордвальд, который снова вплыл в зал под конец обсуждения, смотрел с интересом.

— Ты всерьёз надеешься протолкнуть это мимо всех? — спросил он. — Храма. Короны. Нас.

— Я всерьёз надеюсь хотя бы сделать видимым, когда вы это подотрёте, — ответил я. — Чтобы потом никто не говорил: «мы не знали, что так нельзя».

Писарь вздохнул.

— Запишем, — сказал он. — Корона почти точно откажет. Но… — он пожал плечами, — иногда отказы важнее согласий.

— Почему? — не понял молодой страж у двери.

— Потому что в отказе чёрном по белому: «мы предпочитаем, чтобы людей можно было передавать, как скот», — спокойно объяснил писарь. — Это не те слова, которые любят читать во дворце вслух.

К вечеру у нас был черновик.

Чудовище на бумаге. Толстое, тяжёлое, корявое. С картами, списками, формулировками, нашими «не отдадим» и их