Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Прапорщик сам, не дожидаясь просьбы, достал из ящика бланк акта. В первые три графы Панкратов вписал правду. Смывы вещества бурого цвета, упаковка не нарушена, печати целы. Над четвёртой, «содержимое», он задержал ручку и не опускал. Правда туда не влезала. Напиши он «пепел», и к обеду ему пришлось бы объяснять наверх, как опечатанная кровь стала пеплом в запертом подвале. Объяснения, под которым можно поставить подпись, у него не было… Он вывел «утрачено», расписался и подвинул бланк прапорщику.
Тот поднёс бланк к самым глазам, дочитал до четвёртой графы и уставился на Панкратова. В ответ Панкратов только смотрел на него и молчал. Прапорщик пожевал губами, подписал ниже и окликнул его уже в спину:
— Банки ваши, гаражные, я к вам наверх отправил, на той неделе. Ящиками. Мне под Овражную полки нужны.
— Видел.
Ящики стояли у них на пятом этаже, в коридоре под окном, и вторую неделю на них ставили чайник.
Наверх Панкратов поплёлся пешком, по чёрной лестнице. На площадке между третьим и четвёртым он нырнул в курилку. Он бросил курить шесть лет назад. Однако только здесь, у распахнутой на пожарную лестницу железной двери, над ведром с песком, можно было простоять пять минут, и никто не просил справку. У парадного крыльца караулил фургон федерального канала. Панкратов с утра обходил его по газону, а до задней двери журналисты пока не додумались.
Двое из соседнего кабинета дымили, сплёвывая в песок.
— … на Заводской опять коты на крыльце сидели, — травил один. — Мне эксперт фотку показывал. Штук семь. Санитар, говорит, свиту выгуливает.
— Санитар, — посмаковал второй. — Вот так бы в справку.
— Ага. И котов поимённо, в приложении. — Первый вдавил окурок в песок.
В справке убийца с утра числился неустановленным лицом, совершающим серию. В курилке его по-прежнему звали Санитаром, и поправлять никто не собирался.
Телефон зажужжал во внутреннем кармане куртки. Жена прислала фото без подписи и следом догнала строчкой: «Стоим на линейке. Ленту сама гладила».
У дочери сегодня был выпускной из начальной школы. Панкратов обещал прийти к десяти, а на часах в углу экрана было без двадцати одиннадцать. Он развёл снимок двумя пальцами. Белая блузка, две косы, которые с утра заплетала жена, красная лента через плечо с золотыми буквами. В камеру дочь смотрела строго, как на диктанте, когда боится наделать ошибок. Над телефоном он простоял дольше, чем над любой сегодняшней бумагой… Потом натыкал «Красивая». Подумал, дописал «Вечером позвоню», а «вечером» стёр, потому что не знал, когда у него будет вечер. Отправил «Красивая. Позвоню», сунул телефон обратно и побрёл дописывать справку по интернату.
До вечера сверху звонили ещё дважды, и оба раза подполковник отвечал стоя.
Коротков третью ночь не уходил домой. Панкратов заметил это на вторую. Домой старлей перестал уходить в понедельник. Подполковник тогда между делом обронил на планёрке, что оттуда интересуются, откуда у бандитов взялся адрес с третьего этажа. С тех пор рубашка на старлее была всё та же, в голубую клетку, только воротник засалился и обмяк. На раковине в туалете второй день лежал нераспечатанный одноразовый станок. Ночевал Коротков в кабинете, на трёх составленных стульях, укрывшись курткой. На вопросы он отвечал одно: справки. Писать их, конечно, кому-то было надо. Только ногти старлей обгрыз до мяса, а веко у него дёргалось всякий раз, когда в коридоре хлопала дверь, и справки тут были ни при чём.
К одиннадцатому часу вечернюю справку отправили, половина отдела разошлась. Панкратов долил термос из чайника на ящиках и навис над столом Короткова.
— Поехали. Подвезу.
— Да я ещё… — Коротков дёрнулся к экрану. — Утреннюю начерно, я быстро, я ж…
— Утром допишешь. Поехали.
Во дворе управления уже стемнело. Машина Панкратова стояла под фонарём, у сетки вольера. Служебная овчарка за сеткой заходилась лаем на кошек, рассевшихся по крыше гаражей. На двух людей она даже не обернулась. Панкратов задержал взгляд на кошках, вспомнил курилку со «свитой» и отпер дверцу. Коротков забрался на пассажирское, пристроил на коленях рюкзак и обнял его обеими руками. До ключа зажигания дело так и не дошло. Панкратов плеснул чаю в крышку термоса и протянул.
— Держи.
— Спасибо… Спасибо, товарищ капитан.
Коротков взял крышку в обе ладони и грел об неё пальцы, хотя на дворе стоял конец мая. Пар тянулся к лобовому стеклу. Панкратов положил руки на руль и смотрел, как на стекле расползается мутное пятно.
— Список обхода ты привёз второго мая, — негромко начал он. — От участкового. Подлинник. Расписался в журнале.
— Ну… да. Я. — Пальцы на крышке побелели. — А что, пропал? Я его в лоток положил, на подоконник, там же всё…
— Не пропал. Я его третьего числа листал.
Коротков кивнул, будто этого и ждал, и отпил.
— А утром сказал, список у участкового на торпеде лежал.
Коротков застыл. Чай в крышке мелко задрожал, потом плеснул ему на колено. Коротков будто и не заметил.
— Я… я ж н-не так сказал, я в том смысле… — Он сглотнул. — Я в том смысле, что мало ли…
Панкратов молчал. Овчарка за сеткой наконец унялась. По проспекту за забором прогудел ночной троллейбус. По потолку салона скользнул и погас голубой отсвет.
— Это ж бумажка, — выдохнул Коротков и посреди фразы сорвался на фальцет. — Список просто, товарищ капитан. Там адреса. Кто дома ночью был, кто с кем. Я ж не людей… Я бумажку продал. Бумажку!
— Кому?
— Тем… с Мосоловых точек, которые делили. Трое на серой машине, без переднего номера. Старший у них сказал, им только глянуть, где пацан мог отлежаться, который в гаражах стрелял. Только глянуть, говорит. Я на телефон сфоткал, три листа, и всё. Сорок тысяч. — Он всхлипнул сухо, одним горлом. — Сорок. У меня ипотека, Ленка на седьмом месяце…
За пацана по городу объявили триста, а список ушёл за сорок…
— А потом их на Строителей. — Коротков уже не мог остановиться. — Всех троих. Первыми. Я в хронике прочитал и сразу понял, сразу… И дальше каждую ночь новые, Кирпичная, Садовая… Всех, кто делил. А меня нет. — Он поднял на Панкратова красные глаза. — Понимаете? Я д-домой не иду. Ленке говорю, справки. А сам сижу и жду. Третью ночь жду. Он же всех знал, он же их по одному… Почему меня-то нет?