Даша+Саша. Часть 1 - Павел Сергеевич Иевлев
— И правда, даже одежды нет.
— Мои любимые боты! Не прощу!
— Следы такие, словно они очень спешили. — Саша присела на корточки и коснулась рукой земли. — Машина тронулась с пробуксовкой, сжигая покрышки. Может, на них кто-то напал?
— Просто Менар водит как мудак. Что логично, потому что он и есть мудак. Если на них кто-то напал, то почему мы его не видели?
— Потому что в это время плыли. Берег поднимается, с уровня воды дорогу не видно. С пляжа — да, с буя — да, с воды — нет.
— И не слышали!
— Ветер, прибой, шумно.
— Ты, Сашенция, просто не хочешь признать, что тебя бросили. Кинули. Вышвырнули. Выпнули.
— Мама не такая.
— Все брошенные дети так говорят. Меня больше напрягает, что из имущества у нас теперь труселя на жопе и майки на пузе, да и те мокрые. Поскольку срез выглядит насчёт одёжи бесперспективным, предлагаю свалить отсюда нафиг прям щас.
— Нельзя, Даш.
— Чегой-та?
— Они вернутся — а нас нет! Мама будет волноваться! Начнут искать, мы разминёмся и окончательно потеряемся.
— Ты правда в это веришь?
— Я знаю свою маму.
— Ну ладно, давай подождём полчасика.
— Мы будем ждать, пока они не вернутся!
* * *
— Сашенция, это тупо.
— Будем ждать.
— У меня сгорели ноги. У меня песок в трусах. У меня хрустит от соли майка. Чайка насрала мне на голову. Я хочу жрать. Я хочу пить. Солнце садится, ветер с моря, ночью мы тут околеем.
— Ты можешь отправляться куда хочешь, я останусь.
— Я уже говорила, что это тупо?
— Двести семьдесят три раза.
— Так вот, это тупо.
— Двести семьдесят четыре.
— Где твоя чёртова мелефитская рациональность?
— Отстань.
— Как там говорил твой мудак-отчим? «Проклятие сердца»? Глядь, реально проклятие. Что у тебя, что у мамаши твоей.
— Я тебя не держу.
— А я тебя не брошу. Может, хоть вдоль берега пройдёмся? Найдём домик какой-нибудь… Реально холодно становится.
— Нет. Мы можем разминуться с ними.
— Это тупо.
— Двести семьдесят пять.
— У нас даже спичек нет, чтобы костёр развести!
* * *
— Мне казалось, это как-то проще…
— Добывание огня трением требует специального навыка. Я читала.
— А какого именно навыка, ты не прочитала?
— Навыка добычи огня трением.
— Пока что у меня горят только ладони. Сраная палка даже не нагрелась! И мне всё ещё зверски холодно.
— Мне тоже.
— Но мы не уйдём?
— Нет.
— Тогда иди сюда, обнимемся, будет чуток теплее.

* * *
— Пиздецки холодно.
— Угу.
— А мелефиты так же чувствуют холод, как люди?
— Угу.
— Знаешь, я однажды замёрзла насмерть. Реально. Мамка не то психанула, не то вид сделала — я никогда не могла понять, где она меня ещё воспитывает, а где уже реально клина ловит. В общем, я в очередной раз заговнилась и сказала ей «отвали». Мне тогда было двенадцать, что ли, и меня таращило ранним пубертатом. Ну, то есть я тогда не знала, чем именно, но тащило и плющило дико. Мамка меня долбала сенсусом, чтобы я быстрее росла, нервы ни к чёрту, агрилась на любую фигню до кровавой пелены в глазах. Мамку это бесило неимоверно, драла меня ремнём до костей, жопа была вся в полосочку, но помогало хреново, потому что сама же приучила меня не бояться боли. Мамка меня мудохает, я ржу и матерюсь, она бесится ещё сильнее… Если бы я не была ей нужна, забила бы нафиг, наверное. Самый поганый период моего охренительно счастливого детства. Потом, когда я подросла, мамка уже подссывала так меня гнобить, потому что в моменте могла и в ответку выхватить, а тогда я ещё толком ничего не знала и не умела. В общем, притащила она меня в какой-то срез, чтобы я, значит, сделала там… ну, то, для чего я ей нужна. А я чот в отказ пошла, не помню почему. Может, нипочему, просто моча в башку ударила, у меня это и сейчас запросто, а тогда вообще аж из ушей фонтаном. А, не, вспомнила, точняк! Во прикол, сколько лет прошло, а до сих пор ту девчонку помню… На тебя похожа чуток, чернявая и глазастая, только мелкая совсем, лет пяти. В том месте была зима, и мы с мамкой остановились переночевать в… не знаю, как это правильно называется, типа горной гостиницы для туристов. Я тогда ещё слабая была, долго раскачивалась, иногда неделями в одном срезе сидели. Мамка злилась, но нифига не поделать, терпела. И вот сняли мы номер, пожрали, мамка решила попить глинтвейна, а я у камина села, потому что намёрзлась за день, по горам таскаючись. Искали место, которое… Да хрен с ним, в общем, не о том речь. Мамка та ещё сука двужильная, я в двенадцать лет убивалась за ней бегать и мёрзла дико, потому что худая. И вот сижу я у камина, греюсь, уже начала задрёмывать, и тут ко мне подошла девчушка. «Смотри, — говорит, — какая у меня кукла!»

Я посмотрела, кукла правда классная — руки-ноги гнутся, голова крутится, волосы как настоящие, платьице-фигатьице. Зашибенски сделано. «А у тебя кукла есть?» «Не, — отвечаю, — я типа большая уже». Не объяснять же ей, что, когда я была в её возрасте, мамка мне кукол дарила, и даже получше этой, хрен знает, где таких брала. Роскошные были куклы, ручной работы, как живые. Дарила, я радовалась, начинала играть, придумывала имя, историю, в кровать тащила, спала в обнимку, а когда как следует привязывалась, мамка куклу забирала. Первую сожгла в камине, вторую сунула в мусороизмельчитель, а третьей разрезала живот, запихала туда кусок сырой печёнки и кинула собакам. Крови было… Всё на моих глазах, если я отворачивалась, то получала ремня. С третьего раза до меня дошло, и четвёртую подаренную куклу я сразу, не глядя, выкинула в окно. Мамка была так довольна, что даже по шее не надавала. Типа, урок усвоен и всё такое. «Тогда, — говорит мне эта пигалица, — я тебе сейчас принесу». — «Зачем?» — «Не можем же мы играть в куклы, если кукла одна?