Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод
Спесь сползла с лица за один удар сердца.
Герой разжал правую руку — и его собственный меч упал в грязь, звякнул о камень, лёг плашмя. Ненужный. Лишний.
А освободившейся правой, не примериваясь, коротко и точно он вбил кулак Кудо под дых.
Без замаха, с одного места — но в этом коротком ударе было ровно столько силы, сколько надо. Кудо подкинуло, сложило пополам — и он рухнул в борозду кулём, разевая рот, скребя пальцами грязь, не находя в груди ни глотка. Тэцугума выпала из разжавшейся руки и, лишившись хозяйской подпитки, тут же опала: съёжилась, сбросила шипы, со скрежетом стянулась обратно в обычный подточенный клинок и легла поодаль — сама по себе, тусклая железка.
Герой шагнул ближе, опустился рядом со скрюченным, хватающим воздух телом на корточки. Взял за волосы — без злобы, без надрыва, как берут за шкирку приблудного пса, — и повернул обгорелое лицо к себе.
— Перед тем как пойдёшь на перерождение, — сказал он буднично, почти мягко, — ответишь мне на пару вопросов.
///
Сколько это длилось — из посёлка не видели. Поле лежало пустым, посёлок остался за плетнём, в темноте, и ночь над выгоном стояла тихая, глухая, без единого звука, кроме того, что было между этими двоими.
Наконец герой поднялся с корточек. Повёл плечами, разгоняя застой, и сказал — почти любезно, в спину распластанному, мелко вздрагивающему телу:
— Спасибо, офицер. Ты очень помог.
Он пошёл к брошенному в грязь мечу.
И только теперь, когда он отвернулся и золотой свет от его тела лёг на борозду сбоку, стало видно, что осталось от Кудо. Глаза — спёкшиеся, белёсые, выжженные дотла капли в обугленных провалах. Ушей нет. На месте носа — чёрная корка. Грудь под распоротой формой была вскрыта тонкими, идеально ровными, прижжёнными по краям разрезами — аккуратными, как на анатомическом столе. Свет входил туда неглубоко и точно, как раскалённый щуп в умелой руке, и держался ровно столько, сколько нужно, чтобы человек оставался в сознании, в памяти — и говорил. Кудо не кричал. Кричать было нечем: связки спеклись ещё в начале. Он только сипел, тонко, на одной ноте, и пальцы его слабо, бессмысленно царапали глину.
Герой нагнулся, поднял из грязи свой клинок, вернулся. С минуту молча стоял над тем, что лежало в борозде, и смотрел сверху вниз — без злорадства, без отвращения. Просто смотрел.
— Авось в следующей жизни выйдешь не таким куском дерьма, — сказал он наконец. Спокойно, без сердца, как говорят что-то само собой разумеющееся.
И опустил меч.
Остриё вошло точно под рёбра, в узел рейши — в сердце. Кудо коротко выгнулся дугой, захрипел гуще, забулькал; пальцы дёрнулись, в последний раз скребнули землю — и обмякли. Белёсые, ничего уже не видящие глаза уставились в звёздное небо.
Герой подержал клинок в ране, пока не убедился, что чужая сила затихла совсем, до донышка. Потом вынул, стряхнул кровь одним коротким резким движением — и провёл по лезвию изнутри ровной волной чистого света. Кровь и налипшая грязь сошли со стали разом, с тихим шипением, испарились. Металл стал таким же, как до боя, — холодным, чистым, безразличным. Он завёл клинок за спину.
И пошёл назад, к посёлку, через перепаханное, изрытое поле.
— Значит, забрёл сам, — проговорил он негромко, в темноту, ни к кому. — Обычное стечение. Напился, потерял голову, полез на рожон. — Прикинул что-то в уме, кивнул собственным мыслям. — Года два-три у меня ещё есть. Двадцатого офицера в этакой глуши хватятся нескоро, а и хватятся — спишут на Пустых. Сами же и спишут.
То, что он вытряхнул из Кудо там, на поле, легло в голове ровными, чёткими слоями и ждало своего часа. Разбирать всё это сейчас не тянуло — голова была пустой и чистой, как всегда после долгой, тяжёлой операции, когда руки сделали всё, что могли, и больше от тебя уже ничего не зависит.
Плетень. Межа. За ней — притихший, затаившийся посёлок: тёмные избы, в которых уцелевшие сидели тише мышей, не зажигая огня, и сквозь щели смотрели в ночь — дожидались, чем всё кончится и за кем теперь придут.
Он перешагнул через поваленные колья и скрылся в темноте между избами.
///
Полгода спустя.
Экзаменатор третьей приёмной коллегии сидел за низким столом и тихо, обстоятельно ненавидел свою службу.
День тянулся, как сырая резина. За тонкой бумажной ширмой, в коридоре, переминалась и шепталась очередная толпа кандидатов — со всего Руконгая, из захудалых домишек и из младших ветвей благородных семей. Перепуганные, спесивые, бездарные мальчишки и девчонки, от которых разило страхом и дешёвыми благовониями. Он встречал их пачками, по одному, и считывал нутром каждого, не утруждаясь даже поднять глаза: у этого душа едва теплится, как огарок; у этой мерцает чуть приличнее; у того — раз в год такое попадётся — дрогнет внутри что-то по-настоящему стоящее. Толковых были единицы. Остальные — серая крупа, которую Академия перемелет в строевых и распустит гнить по младшим должностям.
Он шумно, с подвыванием зевнул, чиркнул кистью в свитке напротив очередной фамилии — даже не вслушавшись в неё — и потянулся к колокольцу, чтобы вызвать следующего.
И рука встала на полпути.
В коридоре что-то изменилось. Не звук — давление. Воздух в комнате вдруг отяжелел, разом, на полвздоха, навалился на плечи, прижал к столу казённую бумагу так, что она едва не вмялась в дерево. Старик просидел в этих стенах сорок лет, через него прошли тысячи, многие тысячи душ, и он давно, до последней косточки, научился мерить чужую силу не глядя — одним затылком, кожей, нутром. Сейчас мерить было нечем. То, что неторопливо приближалось к его бумажной двери-сёдзи, попросту ломало всю его выверенную за сорок лет шкалу: оно было слишком большим, слишком плотным для этой комнатёнки, для этого коридора — больше, чем вообще имеет право входить в такие двери на своих двоих.
За перегородкой кто-то из ждущих коротко, испуганно пискнул