Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Подумать об этом я уже не успел, потому что все нитки дёрнули вместе. Сила со всех точек хлынула по ним назад, в меня, по тем же каналам, что и так трещали после первого обряда. Этого они не выдержали. Их рвало изнутри, сухо и звонко, как лопается глазурь на горшке, если сунуть его из печи в холодную воду. Вдруг я понял, что договариваю формулу одними губами, голоса у меня не осталось. Последнее слово я всё-таки дотянул…
Пол качнулся и поехал на меня. Я ткнулся в него щекой, в выгоревший ромбик, ещё тёплый. Огонёк свечки встал у меня перед глазами набок, вместе со всей комнатой.
За спиной скрипнула дверь, длинно, на одной ноте, совсем как Полин дверной звонок. Просил же я тебя, Поль, не входить… Подумать я ещё успел. А потом завопила Поля, и больше до меня уже ничего не дошло.
Глава 3
Разбудила меня тяжесть на груди, тёплая, да ещё и мурлычущая. Едва я разлепил глаза, как упёрся взглядом в полосатую кошку прямо перед носом, ту самую с площадки. Она сидела на мне поверх одеяла, подобрав под себя лапы, и разглядывала меня точно так же, как той ночью с подоконника. Дежурная сестра, выходит, дождалась-таки, пока я донесу направление… Заметив, что я проснулся, кошка сощурилась и заурчала громче. Лёжа я ей нравился, похоже, куда больше, чем на лестнице.
Под её брюхом, там, где у меня всегда лежал резерв, я нащупал крошку маны. Перед обрядом там стоял ровный ноль. Теперь на дне набралось с десятую долю процента, натёкшую из жидкого городского фона, пока я валялся. Порадоваться толком не вышло. Резерв сочился наружу, медленно и ровно, как тепло из избы с выбитым стеклом, когда печь уже прогорела. Ядро держало, как умело. А вот каналы, лопнувшие на последних словах второй формулы, текли, будто решето, так что всё уходило через них обратно в пустоту… Я знал эту цену заранее, а обидно было всё равно.
Прежде чем я повернул голову, в углу у шкафа мне почуялось ещё одно сердце, человеческое. Оно стучало торопливо, но упрямо. Дёрнуло меня, не спросясь головы. Вжавшись плечами в подушку, я полез правой рукой к левому бедру, где полагалось висеть ножнам. Пальцы нащупали там голую джинсу… Чутьё тем временем дочитывало хозяйку этого сердца: на затылке у неё держалась шишка от полки, уже опавшая, но ещё горячая, а сна за две ночи не набиралось и на одну. Я скосил глаза.
Разглядев, кто там, я разжал пальцы на бедре. Поля сидела на полу в том же худи, втиснувшись между шкафом и стеной и подтянув колени к подбородку. Угол этот был самый дальний от изножья, от моего круга, чернеющего на линолеуме у окна. Оттуда она смотрела на меня, похоже, давно. Мне от этого сделалось неловко. Генералы и те так на меня не смотрели, а уж они умели.
— Она с утра под дверью орала, — объявила Поля вместо «доброго утра» и кивнула на кошку. — Мама её подкармливает, хотя всем говорит, что котов терпеть не может. Я дверь приоткрыла, думала, шугану, чтоб тебя не будила, а она мимо меня и сразу к тебе. Через всю квартиру, как к себе домой. Ну конечно. Где ты, там и коты, я уже даже не удивляюсь.
— Они всегда так, — просипел я.
Язык прилип к нёбу так, что каждое слово приходилось от него отдирать. Поля, видно, этого и ждала. Обогнув круг широкой дугой, она подползла на коленях и сунула мне кружку с табуретки у изголовья. Чай давно остыл и был сладкий до липкости. Кошка, оскорблённая тем, что под ней заворочались, спрыгнула на пол.
— Мамин мёд, — буркнула Поля. — Ты ж без него не можешь, вся общага знает.
Мелкими глотками, чтобы пустой желудок не вывернуло обратно, я выпил всё до дна. Мёд отозвался в груди знакомым тёплым толчком на полпроцента, не больше. Следом за крошкой он тут же потёк прочь через порванные каналы. Задержав дыхание, я прислушался, как он уходит по капле. До вечера, пожалуй, дотянет, а к ночи от него не останется и следа. Значит, всё съеденное будет уходить так же, пока каналы не срастутся… Злиться на это было глупо, ведь порванное у меня всегда срасталось, нужно было только время.
Поля молча сбегала на кухню и брякнула у кровати полторашку воды. Я присосался к ней прямо из горлышка и пил, пока не перехватило дыхание.
Отставив бутылку, я задрал футболку, вернее то, что от неё уцелело. Правый рукав был срезан по самое плечо, подол висел обтрёпанными полосами. Под правыми рёбрами сидели два тугих бугорка, розовых и блестящих, как пятка у младенца. Стоило надавить на верхний пальцем, как изнутри отозвалось тупо, одним мясом, без прежнего скрежета песка. Глина ушла вся. Такой же розовой полоской затянулся на предплечье след от хлебного ножа, а сквозь мелкие дырки на левой штанине, будто проколотые шилом, проглядывали свежие точки. Я сжал правую руку в кулак и разжал, просто чтобы почувствовать, как это легко. Закрыто, до последней дробины!
Подняться на локте с первого раза у меня не вышло. Комната качнулась, перед глазами поплыли тёмные точки. Я рухнул головой обратно на подушку. Слабость была как после тех трёх суток у стола, когда раненых несли без перерыва и я держался на одном упрямстве. Упрямства у меня сейчас, впрочем, тоже не осталось… Дыры обряд закрыл, а литр крови, разлитый мной от гаражей до этой комнаты, обратно не налил. Делать её теперь предстояло самому, водой и едой, медленно, как всем.
Повернув голову к столу, я разглядел рядом с закрытым ноутбуком блюдце. Свечка в нём догорела и растеклась жёлтой лужицей. Поверх воска горкой лежали дробины, серые и мятые. Выходит, это Поля ползала тут на коленях и собирала их с пола по одной… Будь у меня хоть процент, я снял бы ей шишку одним касанием.
— Сколько я…
— Полтора дня, — отчеканила Поля, не дав мне договорить. — Сегодня второе. Третий час. На кровать я тебя полчаса закатывала, по частям, как шкаф. И вот ещё.
Она вытянула ко мне руки, повернув их так, чтобы я разглядел рукава. От