Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод
Аямэ ему подыгрывала.
Девочка из Кучики сидела чуть в стороне, прямая, как ей и положено, и перебирала струны на своей трёхструнке — название я и тут не держал, обзывал про себя по-свойски и помалкивал, чтоб не позориться. Играла она ровно, по нотам, без особого огня — но за Орудзи шла след в след, не сбивалась, и этого было довольно. В паузах между вещами ставила инструмент на колени, отпивала чай мелкими глотками и роняла иногда строчку-другую старых стихов — негромко, будто не нам, а так, в воздух.
А теперь — почему ракета.
Штука простая. Сила во мне такая, что добром не кончится, если обойтись с ней сдуру. Я это знаю, и они это видят — те, кто меня сюда впустил и теперь приглядывает. Большая мощь всем нужна: каждый рад прибрать её к рукам и приставить к делу. Но никто, если не дурак, не захочет, чтобы досталась она тому, за кого поручиться нельзя.
Тут ведь как. Дай мне завтра настоящий меч, занпакто, выучи драться по-здешнему — и выйдет оружие, какого у них в строю, может, и нет. Только оружие это ходит само, думает своей головой и слушается одного себя. Велят ударить — ударю, если сам захочу. Не захочу — не ударю, хоть кол на голове теши. А решу ударить по-своему — кто меня удержит? Кто ж этакое пустит в строй, не примерившись сто раз?
Да что занпакто. Меча мне для беды и не надо. Сила такого роста сама рвётся наружу, и держать её в узде — труд, всякий день, всякий час. Расслабься я, отпусти хоть вполовину — и тех, кто послабее вокруг, моё давление сотрёт. Не ударю, не замахнусь даже. Просто ослаблю узду — и человека не станет. Был — и развоплотился. Это уже не сабля. Это ходячий мор.
Где-то рядом Орудзи примолк, перевёл дух и завёл новую вещь — повыше, посветлее. Я заслушался и на миг потерял нить. Потом поймал обратно.
Так что меня проверяют. И правильно делают.
Я ведь, если разобраться, лезу к ним в спецвойска. А туда с улицы не берут, будь ты хоть первый боец на десять миров. Силу показал — это полдела. Им надо знать, какая при ней голова. Дурак с дубиной набьёт шишек себе; дурак с этакой мощью — всем вокруг. Так что пускать меня внутрь или нет — силу они уже видели, дело не в ней. Дело в том, что я за человек.
А человека за пару дней не разглядишь.
Резкое было всего раз — тот сенсей с боккэном. Я его прошёл, головы не потерял, крови не пролил. Думал, после такого отстанут. Не отстали. Такого больше не устраивали, а наблюдатели как висели у меня на хвосте, так и висят — изо дня в день, неотступно. Складывал я это и так и эдак, и всякий раз выходило одно: один раз дёрнули — поглядели, как держусь под ударом; теперь глядят, как держусь без удара. День за днём. Кто я, что я, с чем меня едят.
Их понять можно. Я бы и сам так делал.
И ведь не одним хвостом дело обошлось.
Занпакто нам всё не выдавали. Тем, кто помладше классом, мечи раздали давно — я слышал краем уха, как в столовой младшие хвастались своими, ещё немыми, неназванными, но уже собственными. А у нас в Первом — тишина. Тянули и тянули, без объяснений, как тут заведено. Первый класс особый, в офицеры метит, его и разбирают дольше; так я себе это поначалу и растолковал. Растолковал — пока не заметил остального.
А оно было вот какое. Где-то к концу первого месяца Академия начала обрастать печатями.
Не теми, что на виду, — учебными, которые нам показывают на занятиях. Эти были тихие, спрятанные: вшитые в стену, под половицу, в притолоку. Глазом не увидишь. Но я не глазом смотрю. Маска моя глушит наружу, а внутрь, к чутью, не лезет — так и задумано. И чутьё мне говорило: вон сидит конструкт, и там, и вон там ещё. Сканеры. Слушают рейацу.
В начале года их не было — это я помню точно, я по приезде всё кругом обнюхал по старой привычке. Появились потом, разом, за несколько дней. И не где попало, а как раз там, где бываю я. Учебные залы — ладно. Столовая — допустим. Но их и в комнату мне вшили, и — это я особенно оценил — в баню.
В баню. Сканер в помывочной.
Я долго не мог взять в толк, на что был расчёт. Маску я не снимаю — ни в воде, ни во сне, никогда; кулон на шнурке прирос ко мне крепче родимого пятна. Так что подсматривали они в полное удовольствие, а считывали всё тот же приглаженный фон, что и везде. Сидит голый мужик в лохани, и хитрый конструкт в стене старательно снимает с него ровно то же, что снял бы у дверей казармы. Не знаю, кто это придумал, но воображаю, как он чесал в затылке над пустым уловом.
И ещё занятное: на других сканеры будто и не отзывались. Народ ходит мимо них толпами — молчат. Ждут одного меня. Под меня и поставлены.
Сложи всё в кучку — и картинка без зазоров. Сперва щупали грубо, в лоб, тем сенсеем. Поняли: в лоб со мной выходит дорого. Тогда зашли тихо — утыкали чуткими печатями всё, где я дышу, и принялись разглядывать, что я за зверь, палкой уже не тыча. А раз понатыкали так густо — стало быть, намеряли что-то, чего с наскоку не раскусили. На простака столько возни не кладут.
Ну что ж. Глядите. Мне не жалко.
А не жалко мне потому, что поделать я тут всё одно ничего не могу.
Поначалу-то ёкнуло, врать не буду. Как заметил все эти печати, первым делом полез в