Погоня за судьбой - Ди

Поверх подушки я глядела на дверь, тускло подсвеченную кровавым светом ламп под потолком. Шлепки босых ног подобрались совсем близко, и что-то зашуршало по стальной поверхности — осторожные пальцы забегали по тонкой перегородке в поисках способа её открыть. Хриплое прерывистое дыхание окунало меня в пучины дикого животного ужаса — я ждала, что вот-вот, ещё секунда, и незапертая с вечера дверь распахнётся, а в комнату ворвётся нечто кошмарное…

Пальцы остановились и пропали, шарканье стало удаляться, и через полминуты влажные шлепки стихли окончательно. В изголовье кровати я вжалась в стену, выставив перед собой пропитанную холодным потом подушку, будто спасительный щит. Будто последний рубеж обороны, свою последнюю надежду на спасение от неизбывного, потустороннего ужаса за дверью…

Где-то через полчаса, наконец набравшись смелости пошевелиться, я на цыпочках, едва дыша подобралась к двери и медленно-медленно повернула запор на замке.

В кровати я сжалась в комок, подтянув колени к подбородку — совсем как в детстве. Только тогда за дверью скрипел когтями по паркету Джей. А сейчас… я была ребёнком, запершимся в шкафу от чудовища. Хотелось кричать, звать на помощь — Марка, дядю Ваню, Рамона — лишь бы не оставаться в этой багровой тишине наедине с тем, что бродило за дверью.

«Я схожу с ума», — пронеслось в голове, и эта мысль была почти утешительной. — «Я совершенно точно схожу с ума, если ещё не сошла… Давно пора. И почему этого не случилось раньше?»

Но… сумасшествие было бы побегом. Я же была в полном, ледяном и абсолютно невыносимом сознании. Сбивчивая толкотня рваных мыслей в голове вскоре утихла и прекратилась, я прикрыла опухшие глаза, и меня наконец охватила болезненная дрёма…

… Дни смешивались в аморфную цветастую массу и растворялись в водовороте времени, увлекая меня вперёд, всё дальше и дальше. Постоянный адреналиновый шторм, в эпицентре которого я укрывалась от самой себя, не оставлял времени на размышления. Я спешила так, как никогда ранее в своей жизни, потому что крысы не должны были уйти. Крыс было много — к тем девяти именам, что я получила две недели назад, почти ежедневно Элизабет Стилл добавляла по несколько новых.

Дьяволов сок впрыскивался в мой кровоток по расписанию. Ингаляция. Ожидание, пока мир станет острым и безжалостным. Затем — точка на карте, лицо в прицеле, глухой звук выстрела… или хруст рвущейся лезвием плоти. Следующая точка. Ингаляция. Вновь полусознательное состояние, в котором можно было всё. Конвейер по зачистке работал без сбоев — он состоял из единственного, идеально отлаженного алгоритма.

Кого-то я поджидала у дома, чтобы затем расстрелять в упор прямо в машине. За кем-то следила по пути с работы, а затем вспарывала брюхо катаной в тихом и безлюдном месте. Я обожала частные дома, ведь вокруг, как правило, не было лишних свидетелей. Нужно было лишь постучаться в дверь и жалобным голосом попросить: «Помогите, дайте что-нибудь поесть, пожалуйста».

С теми, кто жил один, было ещё проще — я нападала исподтишка, оглушала, а затем с помощью хирургических щипцов и костных кусачек, лежащих в багажнике «Хускварны», выдёргивала все зубы, словно в стоматологическом кресле. Если подонок доживал — переходила к суставам. Пальцы, запястья, локти, плечи, колени… Треск рвущихся связок отмерял шаги к логичному завершению процедуры — к болевому шоку. Иногда, чтобы продлить удовольствие, я начинала с суставов. Хруст хрящевой ткани был музыкой, которую хотелось слышать.

А ещё — звуки их страданий. Они кричали, рыдали, умоляли, предлагали деньги и разбрасывались именами известными и незнакомыми, но меня всё это не брало. Машина смерти вышла на полные обороты и перемалывала в своих жерновах тех, кто давно этого заслужил, и эту машину нельзя было останавливать. «Хускварна», мой верный боевой конь, помогал избавляться от тел, а бездонные болота принимали в себя всё, не задавая вопросов…

В разрушавшейся от взвинченного пребывания под дьяволовым соком памяти оставались лишь рваные фрагменты и торопливые картинки. Чьё-то лицо в перекрестье прицела; мелькающие ветви и стволы деревьев в спринтерском забеге по зарослям… Ещё одно лицо — кричащее и рыдающее, с застывшим в глазах ликом смерти… Торопливо сгребаемые в наплечную сумку ценности и деньги… Рука со сжатой рукоятью катаны в замахе — и снова лицо, превращённое в кровавую кашу… Гулко булькнувшая под гудящими антигравами топь с едва идущими по ней ленивыми кругами…

Теряясь в ветвистой дельте реки, скрываясь в заброшенных домах, которых в этих местах было пруд пруди, и каждый раз меняя местоположение, я осуществляла правосудие и несла погибель. Я всегда носила маску, не оставляла отпечатков, а способ расправы старалась выбрать наиболее оптимальный. Всё, что мог вспомнить случайный свидетель — это безликий чёрный силуэт, растворившийся во тьме зарослей.

Острое лезвие резало тела, карабин «Истерн» отправлял меткие одиночные пули в головы и сердца, а кровавое марево застилало глаза. Я жила от жертвы до жертвы, коих в день доходило до полудюжины, и запах крови въелся в ноздри, в самое нёбо. Я чувствовала его повсюду, он пропитал меня насквозь — как и смесь дьяволова сока, который давал энергию и почти неограниченную силу. Давал взаймы, с каждой затяжкой забирая меня саму, моё будущее…

Галлюцинации прекратились. Не было даже снов во время коротких «подзарядок» на чёрных безмолвных волнах беспамятства — их место заняла кровавая реальность. В середине второго десятка пытать людей стало тяжело, это больше не приносило эндорфинов, и в какой-то момент я бросила эту крайне неблагодарную работу.

Но был один момент, который въелся в нервы и требовал повторения. Не сам акт убийства, а микроскопическая пауза между жизнью и смертью. Тот самый миг, когда в глазах гаснет не ужас, а сам свет. Я ловила его, как наркоман — кайф, и каждый раз проверяла: нет ли там, в этой пустоте, хоть капли того облегчения, что я видела в глазах рыжеволосой Ани четыре года назад в проклятом коридоре.

Ни разу. Только животный страх, ужас, непонимание, удивление. Значит, я на верном пути, и моё предназначение — это месть. Я была рождена убивать, и это было моим естественным состоянием. Всё остальное было пусто и незначительно…

Итого — двадцать восемь. Двадцать восемь предприимчивых граждан, решивших встать на