Погоня за судьбой - Ди

— Марк, тормозни, пожалуйста. Мне… мне надо выйти.

Беспокойно оглянувшись на меня, мой сводный брат замедлил ход и остановил машину. Открыв дверь, я вывалилась на обочину — ноги, даром что биомеханические, не слушались, навалилась тошнота и слабость, тянущая меня к земле, внутрь неё, под её толщу…

Я опустилась на четвереньки в пыль. Тело выкручивало спазмами, из горла вырывалась едкая, голодная желчь, а тело разбивала крупная дрожь. Мир поплыл, в ушах стоял звон, заглушавший всё, и с горечью всё то немногое, что я съела с утра, покидало мой желудок. Каждая конвульсия, каждая судорога была расплатой.

Рядом тут же очутился Марк с бутылкой воды, помог подняться и бережно прислонил меня к машине. Закрыв глаза, я пыталась отдышаться, и раз за разом перед глазами вспыхивала эта белая ладонь.

«Я убила невинного человека», — колотилось в голове. — «Как тот… кто убил Отто. Как те, кто убил Аню… Я стала… ими…»

Я почти наверняка была уверена, что его дочь погибла в этом огненно-стальном аду — там вокруг было заложено столько сферитопласта, что любой броневик превратился бы в гору расплавленного металла. Высокопоставленные корпораты, наёмники, пресс-секретари, исполнители и советники… Они тоже были людьми, однако они также были и частью преступной схемы. Но безвинная девчонка, которую по своей дурости или самонадеянности на такую операцию взял отец?..

— Лиз, что с тобой?! — Голос Марка звучал издалека, отражаясь гулким эхом в черепной коробке. — Тебе нужна помощь. Может, поедем к нашему доктору в Ильвес?

Он не спрашивал, что со мной, не спрашивал, что я увидела. Он просто держал бутылку с водой — и это лучшее, что он мог сделать.

— Нет, не нужно, — попыталась я отмахнуться. — Поехали лучше домой. Домой, только домой…

Я хотела домой, но уже не знала, где дом. Может, его и не было никогда…

* * *

… Бледная и обессилевшая, я мешком валялась на кровати, а Дядя Алехандро взволнованно хлопотал вокруг. Холодный компресс на лоб, настойка реполины в кувшине на тумбе, мелко нарезанный портакал на тарелке… Алехандро то впархивал в комнату, чтобы в третий раз за десять минут проверить, как я себя чувствую, то исчезал внизу, и его шаги по лестнице вверх-вниз раскатисто отдавались в голове.

Наконец он утомился, уселся рядом со мной на кровати и протянул:

— Лиза, Лиза… Я чувствую, что это не болезнь. Это беда, которую вы сами на себя накликали в поисках богатства. Вы с Мариком заблудились.

«Боже, только не нотации. Пожалуйста, только не сейчас», — мысленно умоляла я.

Дядя Алехандро тем временем тихо и задумчиво произнёс:

— Знаешь, я когда-то не понимал этого, но в какой-то момент понял. Озарение случилось. Счастье — оно словно лёгкий мотылёк. Пока ты гонишься за ним, пытаешься его поймать, оно ускользает, улетает всё выше и выше, пока не скроется совсем. Но стоит только забыть о нём, отвлечься на другие вещи, оглянуться вокруг — как оно прилетит и тихо сядет тебе на плечо. Однажды и ты это поймёшь…

Он ласково провёл по моим волосам большой грубой ладонью, поднялся и тихо вышел из комнаты, а я прикрыла глаза и вскоре провалилась в тягучую полудрёму…

… Я летела над ночным мегаполисом. Рядом с неоновыми огнями, меж высоток, под мостами над водной гладью, взмывала ввысь и спускалась к самой земле на бреющем полёте, к самой воде широкой реки, заключённой в бетон…

Брезжил рассвет, небо светлело, а ветер бил мне в лицо. Я была всемогуща, а всё внизу, что выхватывали из тьмы фонари автострад и зажжённые окна домов, было крошечным, незначительным, как детальки конструктора, вываленные на пол из старой облезлой коробки. Лишь круговерть света имела значение — вверх и вниз, как качели, в стороны и назад, яркие красные, жёлтые, пурпурные всполохи, стены многоэтажек, опоры мостов и мачты радиовышек, несущиеся мимо…

Над парком, тёмная лесная громада которого была расчерчена светлыми дорожками фонарей, я стала забавляться — спускалась вниз и чёрной тенью проносилась прямо перед мамочками с колясками, рвала с верхушек деревьев листья и швыряла их сверху на головы гуляющих компаний…

Это было легко и приятно… но потом я задумалась над смыслом. Ворон живёт сто лет, но каков смысл этой долгой жизни? Появиться на свет, опериться, несколько лет учиться летать… и всё ради чего?

— И ради чего всё это? — задала я вопрос невидимому собеседнику.

Мы стояли с ним бок о бок возле открытого кафе. Утреннее солнце ещё робко, но всё уверенней осыпало нас моросью косых розовых лучей.

Собеседник не ответил.

Несмотря на ранний час, часть столиков в курортном кафе была уже занята, какие-то люди в праздной летней одежде сидели и двигали ртами — жевали, говорили, целовались, сосали через трубочки коктейли…

Полная решимости, я вошла на террасу, сидящие люди смерили меня, очередную посетительницу, секундным безразличным взглядом, и их челюсти снова пришли в движение.

Отсюда открывался умопомрачительный вид на большую воду — голубая бесконечная гладь, тут и там вздымавшиеся острые рёбра прибрежных скал, неровная коса, увенчанная одиноким маяком, выдававшаяся в море, как будто город вцепился бледной костлявой лапой в убегающий океан, не желая с ним расставания…

Столики, столики, низкий кирпичный парапет, который можно было просто перешагнуть, да полтора десятка метров жухлой жёлтой травы — вот всё, что отделяло меня от стометровой отвесной скалы, о которую внизу с шорохом разбивались невидимые отсюда волны.

И я побежала — стремительно, напрягая мышцы спины, на которой своего часа ждали сложенные крылья. Прыжок через парапет — под ногами мелькает твёрдый камень. Некогда думать, некогда удивляться тому, что на нём, превозмогая всё, растет жёлтая трава. Позади — удивлённый вздох десятков глоток, дюжины разинутых ртов, которые наконец-то перестали суетиться.

Я чувствую крылья, они расправляются и бьются о встречный ветер. Ещё мгновение, ещё один рывок — и под ногами ничего нет, — есть только барашки волн, вечно облизывающих скалу далеко-далеко внизу. Мощь трёхметровых крыльев безгранична, с каждым движением мышц они поднимаются и опускаются, разгоняя меня над волнами…

Маяк приближается, я делаю вираж, огибая его, и наконец чувствую сердцем солёный ветер и свободу. Внизу голубое, сверху синее — краски вечности…

Но с каждым взмахом пьянящее чувство свободы сменялось свинцовой тяжестью. Крылья, ещё недавно такие лёгкие, наливались всё более непосильной