Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

Я медлю, не решаясь пройти к кабине, словно там притаилась сама смерть.

«Давай! Пошел!» — приказываю я сам себе, и делаю первый шаг.

Остальные идут за мной. Я впереди, точно Данко, освещая всем путь.

Протискиваюсь мимо отсека с инженерным оборудованием.

Еще шаг.

Становится темнее.

Вокруг кабины Ил-14 уже намело большой сугроб, и Антарктида, медленно, пожирает самолёт, затягивая внутрь себя фюзеляж, как в болотную трясину.

Кидаю взгляд влево и вправо.

Коморки радиста и штурмана пусты. В них никого нет!

«Куда же они, чёрт возьми, подевались?»

Еще шаг.

Пространство словно расширяется, и, мне кажется, что стенки Ил-14 разбегаются в разные стороны.

«Галлюцинация? — думаю я. — Последствия кислородного голодания? Или же на мой мозг действует нечто такое, с чем я ещё не сталкивался?»

Поднимаю руку с зажигалкой выше, чтобы получше осветить кабину Ил-14.

Огонек трепещет, как мотылек, и в его лихорадочном и тусклом свете я вижу застывшие в странных позах фигуры экипажа.

Батя сидит в своём кресле, в пол-оборота, запрокинув голову.

Позади него, благо места в кабине достаточно, прислонившись к стенке, прямо на полу, находятся радист и штурман.

Второй пилот тоже сидит в кресле, а его голова обмотана окровавленной тряпкой.

Бортинженер же лежит на спине между креслами КВС и второго пилота.

Его шея выгнута под неестественным углом. На лбу виднеется глубокая рана, видимо от сильного удара головой об приборную панель, а из уголка рта тянется уже заледеневшая тонкая нить розовой слюны.

— Мертв! — коротко бросаю я, сразу же оценив состояние Тимофея. — Погиб, практически, мгновенно.

— А остальные? — деловито спрашивает меня Зорин, будто это ему нужно узнать для отчёта.

— Живы, но... — я пробегаю быстрым взглядом по Бате, Евгену, Илье и Павлу, — странно всё это, — медленно произношу я, как это обычно бывает, когда ты, при ответе, кое-что ещё придерживаешь при себе.

Если внимательно присмотреться, то становится заметно, что экипаж все ещё дышит. Все, кроме бортмеханика — Тимофея.

— Что за нах?.. — выдавливает из себя Дед. — Глеб, — обращается он ко мне, — это вообще, нормально?

— Не знаю, — тихо отвечаю я, — никогда такого не видел! Они... будто... — я стараюсь подобрать нужное слово, — вырубились или находятся в коматозном состоянии.

— А ты не думаешь, что… — продолжает Дед, но я его обрываю, подняв руку.

— Оставайтесь здесь! — приказываю я. — В кабину, никто кроме меня не заходит!

Не дожидаясь ответа, я делаю шаг и, боком, протиснувшись мимо кресел пилотов, стараясь не задеть тело Тимофея, подхожу поближе к Бате.

Смотрю на него, пытаясь понять, с чем это я столкнулся.

В свете зажигалки мне плохо видно, да ещё и стоя под наклоном, поэтому я огибаю командира справа. Чтобы не потерять равновесие, опираюсь рукой на штурвал, и, нагнувшись, заглядываю ему в лицо.

Его глаза широко раскрыты. Зрачки расширенные, а взгляд расфокусирован, будто он смотрит сквозь меня.

Кожа у Бати бледная, почти белая, а на лбу выступили крупные капли пота, которые уже застыли и превратились в ледяные бусины.

На секунду мне приходит идея сделать фото, реально, как для отчёта. И я уже тянусь за фотоаппаратом, надёжно укрытым от холода за отворотом куртки, но… Меня, будто, что-то от этого останавливает. Даже не моральные принципы. Как-то негоже, вот так, фоткать Батю, точно это труп в анатомичке, как при вскрытии. А больше некое шестое чувство. Будто у меня в голове появился голос, который жестко произнёс:

«Не делай этого, Глеб!»

А я всегда был уверен, что, если ты слышишь голоса, то это — не к добру!

Поэтому, я, делаю следующее.

— Батя? — я осторожно трясу командира за плечо. — Ты меня слышишь?

Он не реагирует на мое прикосновение. Только его веки чуть подрагивают, а губы беззвучно шевелятся, будто он пытается мне, что-то сказать, но, пока, не может.

Ловлю на себе внимательные и настороженные взгляды полярников.

Ребята сгрудились у меня за спиной и, надо отдать им должное, они не задают мне никаких вопросов, и не пытаются лезть с советами, полностью доверившись моему опыту.

Оборачиваюсь к штурману и радисту — Илье и Павлу. Та же картина!

Они сидят на полу рядышком, почти в одинаковых позах, с остекленевшими взглядами.

Их тела слегка подрагивают, будто их подключили к источнику электрического тока.

— Что с ними случилось, а? — тихо спрашивает меня Валёк. — Они, живые?

Я ему не отвечаю, и продолжаю своё исследование, отметив про себя, что я не сталкивался с подобным ни разу в своей жизни. Даже не слышал о таком, и не читал в учебниках по эпидемиологии.

У экипажа, какое-то ступорозное состояние, на грани жизни и смерти, будто у людей разом отрубили доступ к органам чувств и зрения.

«Да... — тяну я про себя, — очень странные дела! Если это вызвано воздействием некой сторонней силы — неизвестным фактором, то, почему, до сих пор, она не подействовала на нас? На заражение, каким-то вирусом, это — тоже не похоже. Слишком быстро всё произошло».

Я, пока, больше склоняюсь, к какому-то психическому воздействию. Кратковременному раздражителю, мгновенно вызвавшему паралич у всего экипажа, что и привело к катастрофе, и смерти бортмеханика, который, сидя между Батей и Евгеном, разбил себе голову и сломал шею при резком ударе об приборную панель.

«Вот только, — я внимательно смотрю на экипаж, — узнать правду можно будет, только если они придут в себя. А если не придут?.. — эта мысль прибивает меня, как хлёсткий удар плетью. — То, тогда…»

Я присаживаюсь на корточки перед штурманом. Подношу зажигалку к глазам Ильи, и, вижу в них такое, отчего у меня по спине пробегают «мурашки».

Его зрачки… Они…

Его зрачки реагируют на свет, вот только… не как у человека. Точнее, не как у живого существа.

Не подав ребятам вида, что я заметил нечто странное, я повторяю свой опыт. Направляю слабый свет от пламени зажигалки на зрачки Ильи, и внимательно слежу за их реакцией.

Зрачки у штурмана не сужаются, как должно быть, а, наоборот, на долю секунды они расширяются ещё сильнее, будто тянутся