Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

Но это вскоре пройдет. Так, секунда малодушия. Защитная реакция организма на тот писец, что творится вокруг нас. Я это знаю. Уже проходили.

Ветер с ледяным крошевом бьёт в лицо с удвоенной силой. Если бы не маска, то он бы просто содрал с него кожу, как если бы провести по харе грубой шкуркой.

Снег слепит глаза. И мы тащимся со скоростью черепахи сквозь метель, надеясь, что мы достигнем станции раньше, чем нас поглотит абсолютная тьма антарктической ночи.

Я иду впереди носилок, утрамбовываю наст, чтобы ребятам было легче нести Евгена, и крепко держу верёвку.

Чувствую, как она, то натягивается, когда Батя делает шаг вперёд, то слегка провисает, когда мы его догоняем.

Солнце, точнее, мутный желтоватый диск, как на другой планете, висит справа. Светило с каждым метром всё больше клонится к горизонту, и я жду момента, когда оно войдет в плоть Антарктиды, и тогда на землю падет кромешная тьма.

Оглядываюсь.

Ребята идут за мной, точно по моим следам. Несут носилки. На которых лежит Евген, больше похожий на белый кокон, облепленный снегом.

Снова смотрю вперед.

Идея с веревкой работает. По тому, под каким углом она уходит вперед, я вижу, что Батя идет прямо, четко по маршруту.

Заодно, я продолжаю считать про себя шаги, чтобы прикинуть пройденное отрядом расстояние и, хотя бы примерно, вычислить, сколько нам ещё осталось.

Раз.

Два.

Три.

У меня в голове пульсируют мысли:

«До станции осталось примерно километр по прямой. Ну, полтора, при самом хреновом раскладе, если петлять. Сколько займёт времени, чтобы до неё дойти? В обычных условиях, если идти по рыхлому снегу, для здорового и сильного человека, это, примерно, полчаса ходьбы. Здесь же, всё иначе. Смотрите сами».

Шаг. И я проваливаюсь в снег по колено. Вытаскиваю ногу и делаю ещё один шаг.

Только шаг не обычный, а короткий. Длиной не больше тридцати-сорока сантиметров.

Это вносит свои коррективы.

Раньше я брал за расчет, что два моих пройденных шага, примерно, равны одному метру. Сейчас же у меня выходит, что за два шага я прохожу немного больше половины метра.

Хреново!

Да и темп ходьбы значительно снизился. Теперь у меня получается не больше тридцати-сорока шагов в минуту, а то и меньше. И темп всё время снижается. Сказывается дикая усталость и недостаток кислорода.

Мы скорее не идём, а ковыляем, как загнанные лошади.

Это — медленно! Слишком медленно!

Я прикидываю в уме:

«Если передвигаться с такой скоростью, то мы проходим не больше километра за час. Если идти в том же ритме и без остановок, то топать нам часа полтора. Но остановок нам не избежать. Мы с ребятами условились устраивать перекур каждые пятнадцать-двадцать минут.

Чутка отдыхаем, чтобы, хотя бы немного, восстановить дыхание. Оставляем метку. Я проверяю, как там Евген, и не несём ли мы уже труп. И мы двигаемся дальше.

Каждые полчаса смена несущих носилки и проводника.

Итого, с учётом пройденного расстояния, если сюда приплюсовать ещё остановки и непредвиденные ситуации, всего нам до станции идти часа три.

Какое-то расстояние мы уже прошли. Итак, если через три часа мы не выйдем на «Восточную, или не пересечем взлетную полосу, то это будет означать только одно — мы прошли мимо! И углубились в самое сердце Антарктиды. С минимумом припасов и без шансов дожить до утра.

«Триста метров, — считаю я про себя, — ещё метров двести, и я два раза дёрну за верёвку, чтобы Батя остановился и я его поменял».

Усталость накапливается, как снежный ком.

Чувствую, как ноги наливаются свинцом и начинают гореть, будто я ступаю по раскалённым углям.

Это — хороший знак. Значит, я ещё не потерял чувствительность.

Как только я её потеряю, и конечности начнут деревенеть, то значит, я точно обморозился, и ампутацией пальцев на ногах уже не отделаешься.

Обычно, первыми отмораживаются большие пальцы и мизинцы, а дальше...

Я гоню прочь эти мысли и полностью сосредотачиваюсь на ходьбе, действуя, как хорошо смазанный механизм с медленно раскручивающейся внутри меня часовой пружиной.

Руки дрожат, но верёвку я не отпускаю.

Видимость резко падает.

«Пятьсот метров».

Время растягивается, как резина. Каждый шаг — это борьба с самим с собой. Каждый вздох идёт сквозь надсадный хрип.

Смотрю на Батю впереди. Точнее, на его силуэт, который то появляется, то вновь пропадает в метели.

«Пора!»

Я дёргаю за веревку два раза и, одновременно, поднимаю левую руку вверх, подавая знак отряду остановится.

Поворачиваюсь, и кричу Кимчи:

— Сюда!

Кореец ко мне подходит, и я ему говорю:

— Держи веревку, пока я дойду до Бати. Когда он сюда придёт, отдаешь её ему, и меняешь с Вальком Зорина и Деда. Они тащат рюкзаки, пока вы с Ильей и Павлом несёте Евгена. И так, до следующего раза. Понятно?

Кимчи мне кивает, и перехватывает у меня веревку.

Я иду вдоль неё к Бате, поворачиваюсь, и кричу корейцу:

— Метку оставить не забудьте!

Кимчи мне, что-то отвечает, но я его не слышу. Мои слова тонут в завываниях ветра.

Дохожу до Бати. Он стоит на месте и не двигается, весь облепленный снегом.

Смотрит вперед. Не реагирует на меня.

Я хлопаю его по плечу, и он оборачивается.

— Мой черёд тянуть лямку! — полушутя говорю я Бате. — Смена бурлаков!

Он, по-прежнему, продолжая молчать, передаёт мне веревку, и так же, не говоря ни слова, уже собирается возвращаться к группе, как, схватив меня за руку, негромко, но так, чтобы я мог его расслышать, шипит мне на ухо:

— Там... впереди нас... в метели. Там, что-то есть! Оно смотрит и наблюдает за нами. И это — не человек!

Сказав это, Батя скрывается в снежной круговерти. Он идёт к ребятам, держась за веревку, оставив меня один на один с ворохом мыслей, главная из которых:

«А не сошел ли он с ума?»

Чёрт с ним! Если мы не дойдем до станции, для всех нас будет уже всё равно, кто чокнутый, а кто нет.

Солнце медленно клонится к горизонту, хотя по ощущениям, день еще не закончился. И его уже почти не видно за снежной пеленой. Еще одна странность Антарктиды в это время года. Это, как если бы, ночь на Большой земле