Подруга лешего - Людмила Семенова
— Хуже всего то, что неопытные девы уязвимы для мертвого мира: посланцев Туонелы и Нави, водяной нежити, призраков, обитающих в домах. Готовность стать матерью — оберег, который их отторгает, залог воли к жизни, разделяющей наши миры. И если дева долго не сближается с мужчиной, те чувствуют, что ей недостает этой воли.
— И что тогда?
— Они могут захватить ее тело и обработать мертвой аурой, по сути обратить в такую же нежить, которая разнесет заразу, а потом неизбежно попадет в междумирье.
— Вот как, значит! — вздохнул Илья. — И что же у этой Линды — боль или цель?
— Этого я не знаю, — призналась Накки. — Но мне кажется, Юха мог бы ее исцелить: он славный парень, добрый. Впрочем, я тебе могу кое-что подсказать, но решать все равно придется ей, сам понимаешь.
— Разве ты когда-нибудь ошибаешься? — шутливо заметил Илья.
— Ну, если так, — сказала Накки, ободряюще прикоснувшись к его плечу, — скажу тебе на ушко, только для этого придется кое-что пересмотреть в грядущем деле. Согласен?
— Конечно, — улыбнулся Илья, и осторожно поцеловав детей, пошел к очагу варить кофе.
*Покровитель и защитник леса в славянской мифологии
Глава 6. Лицензия на души
Выполняя поручение Велхо, Юха решил подловить Линду недалеко от болота, около железнодорожных путей, где она любила зачаровывать приезжих. Он надел новую рубашку, причесался, захватил букет из осиновых соцветий и вскоре ее учуял.
— Постой, Фиалка, — позвал он, и лесовица обернулась. Ее глаза цвета мха смотрели из-под темных ресниц невозмутимо, мирно и в то же время с лукавством, будто она совсем не удивилась его появлению. Даже была к нему готова: бледно-желтое платье облегало тело, волосы разметались по плечам, загорелая кожа сияла в предзакатном солнце, в траве прятались небольшие красивые ступни. Удивительно: всю жизнь бегает по земле босая, как и он, и прочие лесовики, а ножки остаются такими нежными! Или это ему так кажется?
И что у нее в голове, кроме безбашенности и упрямства? Особенно в отношении людей, которые всегда были неотъемлемой частью жизни духов, а теперь грани окончательно стерлись, и с этим приходилось считаться.
Сам Юха людей, естественно, не любил, но считал, что их хилая оболочка, короткая жизнь и неумение ею наслаждаться заслуживают какого-то снисхождения. К тому же, понимал, что в новую эпоху отказаться от сотрудничества с ними, от их имен, одежд, ремесел и манер, — значит отказаться вообще от всего. Линда не желала это признать, а больше всего ее бесила галантность молодых духов с человеческими девушками, которую она называла не иначе как «игры с едой». И собственно, была права, но зачем отказывать этим существам хоть в толике тепла, которого хватает в энергии нечистых?
С той ведьмой, к слову, Юха еще пару раз встречался, но она очень быстро перестала вкладывать в это эмоции и флюиды, которыми от нее искрило в первую ночь. А когда ляпнула что-то про «секс для здоровья», он спокойно напомнил ей о том, что духи не болеют, и соответственно, их общение больше не представляет для него интереса. Ей это, конечно, не понравилось, но кто же виноват, если Юха был прежде всего нелюдем, питающимся человеческими чувствами, и не любил пережевывать пресный сухой хлеб?
По-особому он относился только к детям — видимо, волчья кровь передала вековую безусловную нежность к младшему поколению. А больше всего к Яну, который помимо своей воли потерял прежнюю спокойную жизнь и оказался между мирами. Молодой лесовик хорошо знал, что такое заведомо определенная судьба, и догадывался, что за внешней беззаботностью подростка прячутся и страхи, и сомнения, и боль.
Что же до самого Велхо… Помимо уважения, которое тот успел заслужить поступками, и преданности, завещанной мирозданием, Юха ощущал в Илье нечто родственное, общее и темное, чего не было в старом Антти. Не знал, но чувствовал, что молодой шаман по натуре такой же хищник, любящий запах крови, как он сам, и в отличие от многих, даже понимал, почему его любит Накки. И сейчас Юха стоял перед зеленоглазой бунтаркой не только из личных интересов, но и потому, что так было нужно Велхо.
— Что на сей раз, Юха? — спросила Линда. Парень опомнился и потряс головой, чтобы сосредоточиться, затем наконец протянул ей букет.
— Я тебе кое-что принес.
Девушка недоуменно пожала плечами, но все же приняла подарок:
— Спасибо, только к чему такая щедрость?
— Ну… я надеюсь, ты больше на меня не злишься, — ответил Юха. — Придешь с нами гулять на Ваппу*?
— Чего же не прийти, там всякой твари по паре соберется, — произнесла Линда, пряча лицо за серебристо-розовыми соцветиями. — А эти малахольные сестрицы на меня не нарвутся?
— Они не вспомнят, Велхо об этом позаботился. Но не надо больше обижать их, Фиалка! Ты не голодаешь, а выпустить пар можно более интересным путем.
— Снова пытаешься меня завербовать?
— Я пытаюсь напомнить, кто ты есть, — серьезно сказал лесовик. — И знаешь, даже как-то неприятно, что тебя приходится заманивать только пищей! На лес тебе совсем наплевать?
— А тебе есть что предложить еще? — усмехнулась Линда. — Ладно, если по сути, то разве ваш Велхо не питает мертвый мир своими тайными делишками? Хотя для кого они тайные, кроме его наивного сынка…
Отметив, что девушка наконец проявила интерес, Юха возразил:
— Я же сказал, что у него есть разрешение от высших сил. Он говорит, что их человеческие охотники называют это «лицензией». И души определенного сорта мы можем употреблять без последствий.
Линда немного помедлила, поджала губы, и парень осторожно коснулся ее обнаженной руки.
— Не распускай лапы, волколак, а то шкуру попорчу! — прошипела лесовица. Это напомнило Юхе, как они познакомились три года назад, что по счету юных духов, никогда не покидавших родного леса, было не так уж и мало.
Тогда стояла тихая золотая осень, и нечисть догуливала теплые деньки, чтобы потом готовить край к холодам. К вечеру, наплясавшись и напившись медовухи, принесенной жрецами, лесовики обратились в зверей и стали бегать наперегонки. Юха тоже перекинулся и решил поохотиться — задрал пару диких кабанов, немного поел сам, а большую часть оставил обычным волкам. Потом услышал человеческие голоса и подкрался ближе к опушке, где собралась молодежь, разодетая в узорные сарафаны и рубахи-косоворотки,