Подруга лешего - Людмила Семенова
А на Линде была только рубашка Юхи, теперь изодранная и покрытая засохшей кровью, и девушка инстинктивно подобрала обнаженные ноги. Вместе со штанами пропала серебряная булавка и прочие ценности, и теперь у нее не осталось ничего, кроме клыков и когтей. «Что же, с чем пришла в этот чертов мир — с тем и уйду, — мысленно усмехнулась Линда. — Но кого-то я непременно захвачу с собой».
Послышались шаги, и вскоре над ней склонился улыбающийся Всеволод Баруздин с горящей свечой в руке. В отблесках пламени его лицо казалось жуткой скоморошьей маской. Он потрепал ее по волосам и тихо промолвил:
— Как же ты расстроила меня, Линушка…
Опять Линушка! Это прозвище она ненавидела даже тогда, когда считала Баруздина славным мужиком и достойным колдуном. И разумеется, много раз ему об этом говорила, но он только молча улыбался. Вспомнив это, Линда собрала оставшиеся силы и крикнула:
— Где моя дочь, шакалий ты потрох?! Что ты с ней сделал?
— Тс-с-с, — изрек Баруздин, отстранившись на безопасное расстояние. — Ты говоришь очень обидные и несправедливые слова, девочка! Разве ты мало обидела меня тем, что легла под грязного волколака, поверила его хозяину, выдала нашу тайну и наконец явилась в мое пристанище? И явно не затем, чтобы попросить прощения! Другой бы прикончил тебя за такое вероломство, но ты жива и все еще не ценишь мою доброту! Вот только не пойму — это потому, что ты нечисть, или потому, что баба?
— Знаешь, а мне плевать, почему ты так мерзок — потому, что мужик, или потому, что человек! Я только хочу знать, где мой ребенок и его отец. Но где тебе это понять! Тебя же ничто не волнует, кроме колдовства и мести! — прошипела Линда.
Мужчина невольно сделал шаг назад, свеча дрогнула, и его лицо уже не казалось таким страшным, а вызывало только брезгливость.
— А вот здесь ты ошибаешься, — заявил Всеволод. — Я до сих пор был один, потому что когда-то прикоснулся к идеалу и больше не мог размениваться на мелочи. Среди людей я не нашел никого хоть отдаленно похожего на Анну, зато среди нечисти нашел тебя и даже почти полюбил… Я был готов отдать тебе все, что мне дорого, но ты из-за похоти наплевала мне в душу и чуть не испортила все, что я строил много лет!
Вздохнув, он чуть выждал, но Линда безмолвствовала.
— Поэтому в качестве компенсации я забираю твою дочь. Да не зыркай так своими зелеными глазищами! Я еще в своем уме и понимаю, что ей уже не сгожусь в мужья. Но я стану для нее отцом, наставником, главным другом, — это куда более ценные узы! Тому, что я не испытал в молодости благодаря старой Кайсе, я теперь посвящу остаток жизни, и мое воспитание вытравит из нее все дурное, что она могла перенять от вас. Ты досталась мне уже испорченной, впредь я этой ошибки не повторю.
Линда вонзила когти в собственные щеки, стараясь не завыть от отчаяния, ярости, отвращения. И сверх всего — дикой, неуместной радости, что дочь все-таки еще жива. Но чем задуманное Баруздиным лучше смерти? Убить бы его самого прямо сейчас, но она была до противного слаба…
— У моей дочери есть отец, — произнесла она.
— Больше нет! — ухмыльнулся Баруздин. — Это ведь его финтифлюшки?
Он поднял ладонь, на которой лежала нитка разноцветных бус — одна из тех, что Юха всегда носил в волосах. И Линда, разумеется, вспомнила ее сразу.
— Хочешь — возьми на память! Я дал ему обратиться последний раз, отрезал башку и повесил ее в любимом доме у камина. Когда-нибудь я расскажу маленькой Анне, какая это была славная охота…
— Я еще доберусь до тебя, Всеволод, — прошептала Линда и снова провалилась в забытье.
Глава 27. Надежда и отчаяние
Темноволосая зеленоглазая девушка в шерстяном свитере сидела у стола, застеленного старой клеенкой, и потягивала горячий травяной настой. Хилый на вид деревянный домишко оказался на удивление теплым, хотя стекла в рассохшихся ставнях угрожающе скрипели от ветра. В круглой высокой печи потрескивали дрова. Хозяйка дома вернулась со двора вся засыпанная снегом и притащила еще охапку поленьев.
— Согрелась? — спросила она.
— Ага, — кивнула девушка, пошевелив пальцами ног. В лесу они совсем задубели, она даже боялась обморожения, хотя прежде отлично переносила зимние походы. Но этот лес ей сразу не понравился — сначала он будто не пускал их, а потом, неохотно кивая верхушками черных деревьев, навязал свои правила…
И угораздило же ее отстать от группы! Она дула в свисток, кричала, а потом сознание стало мутнеть. И никто не услышал ее, кроме этой старухи. Та показалась Анне какой-то странной, но выбирать не приходилось, к тому же в ее голосе, взгляде и осанке ощущалась необыкновенная власть.
— Ты одна здесь живешь, баба Кайса? Или как ты сказала, тебя зовут?
— Старуха Кайса, — невозмутимо поправила хозяйка. — И звали меня так еще в те времена, когда старости и близко не было. Видно, уродилась такая! А баба — уж больно по-семейному. Живу одна: все разлетелись кто куда, кроме лесных друзей…
— Это кто такие? — полюбопытствовала Анна.
— Кто надо. Ты пей, пей, отвар из тебя холод выведет. Приди я на полчаса позже, ты, возможно, уже и не проснулась бы.
— Да, ты вовремя! Спасибо! А далеко отсюда до станции? Мне бы только до нее добраться, а там я и нашу стоянку отыщу.
— А я и не знаю, — пожала плечами старуха. — Мне станция без надобности, ехать-то давно некуда. Но из лесу я тебя выведу, а то и сама при свете сообразишь, где север, где юг.
Анна невольно поежилась, разглядев лицо хозяйки — сухое, обветренное, с запавшими бледно-голубыми глазами, узкогубым ртом, темными острыми зубами, совсем белыми волосами, стянутыми узорной тесьмой вокруг головы. В юности, видно, была натуральной блондинкой, да и имя какое-то северное. Из Прибалтики она, что ли? Впрочем, ее бесформенная одежда в бусинах, шерстяных клубках и мешочках, стоптанные сапоги с загнутыми носами, связки трав около печи и деревянные фигурки на подоконнике скорее наводили на мысль об отсталом племени, чудом сохранившемся среди индустриального общества.
— Ты часом не колдунья, старуха Кайса? — не утерпела Анна.
— Ну была когда-то, — спокойно улыбнулась та. — А тебе какое дело? Ты же, наверное, учишься, умные книги читаешь, на собрания всякие ходишь! Вряд ли вы там о колдовстве болтаете.
Девушка невольно покраснела: верить