Подруга лешего - Людмила Семенова

— И как же им помочь, если они вернутся? — вздохнул Илья. — Ты понимаешь: у меня самого двое детей, и не мне учить их, как пережить такую потерю.

— Намекаешь, что я их могу научить? Или просто хочешь знать нашу с Силви историю? — прищурился леший. Затем, тряхнув седой гривой и спрятав в карманы дрожащие руки, он отвернулся к окошку и заговорил:

— В молодости мы очень сильно провинились перед мирозданием, и нас поставили перед выбором — либо остаемся вместе, но без потомства, либо кто-то один уйдет в междумирье, а другой сможет прожить полноценную жизнь. В то время лесные духи были покрепче, и несколько девиц я еще вполне бы оплодотворил. Но понял, что не могу без Силви, — тут Рикхард обернулся с прежней улыбкой, в которой блеснула искра нежности, — и ни секунды не пожалел, хотя энергии она из меня попила будьте-нате!

— А она не жалела? — невольно улыбнулся Илья в ответ.

— Ей-то чего жалеть? Кто бы еще терпел ее, такую язву, да еще хозяйкой леса сделал! А если серьезно, то всякое бывало — и много обидных слов, и выходок, которыми я не горжусь, Велхо. Но у кого их нет за спиной? А мы все еще вместе, и постель у нас до сих пор теплая! Словом, мне есть что сказать ребятам, но не ручаюсь, что они сейчас готовы услышать: молодость и боль, увы, заглушает все доводы…

— Да, — произнес Илья и залпом допил оставшуюся настойку. — Баруздин и впрямь ударил под дых, по самому больному… А что же будет с остальными парнями после междумирья?

— Ну, у Хейкки наследник уже есть, а Аарто крепкий, и при милости Тапио, вероятно, еще сможет стать отцом. А вот Яри…

— А что Яри? С ним-то как раз все однозначно, — удивился Илья.

— А не скажи! — усмехнулся Рикхард. — Одна из молоденьких водяниц успела от него понести. Только Миле не следует знать: судя по срокам, это произошло, когда они уже были близки. Мы-то с тобой понимаем, что нашим девкам в горячую пору отказать трудно, а она не поймет. Пусть лучше помнит о Яри только светлое!

— Конечно, ты прав, — кивнул Илья, — и спасибо хоть за одну радостную новость! Ребенок есть ребенок, и мое дело его благословить и уберечь.

Он только успел проститься с лесным духом, как выяснилось, что во дворе его уже поджидал домовой. Хейкки все еще приходилось опираться на трость, но он не желал отдыхать от службы, несмотря на уговоры жены.

— Что-то случилось, Хей? — с тревогой спросил Илья.

— Нет, Велхо, не бойся! О Юхе пока нет вестей, хотя, может, это и к лучшему. Я по другому делу — у нас к тебе просьба есть…

— Вот как? Неужто Сату тебя убедила в отпуск выбраться? — шутливо спросил Илья.

— О нет, хотя ты все равно удивишься! — улыбнулся Хейкки. — Речь вот о чем: мы с ней хотим оставить Дашу у себя. Ты разрешишь, чтобы она стала нашей дочкой?

— В самом деле неожиданно! — заметил Илья. — Вы так к ней привязались?

— Да, — серьезно ответил домовой, — пока меня не было, она для Сату светом в окошке стала, а Илмари привык ее сестренкой считать. Они в ту пору тоже считай осиротели, как и девочка, вот и прикипели друг к другу. Ну а я и прежде о большой семье мечтал, какая у Сату была, но кто теперь знает… Так что, позволишь? Головой тебе отвечаю, что ей с нами будет хорошо!

— Я верю, Хей, — тепло сказал Илья, — и для Илмари так будет лучше, а то еще залюбите единственное дитя! Если даже девочкой заинтересуется кто-то из родни, обещаю, что она останется с вами. Вы только берегите ее!

— Да, Велхо! Спасибо! — просиял Хейкки. — Пойду радовать Сату! Потом еще к твоим детям наведаюсь, когда заснут, а ты сам иди отдыхай. И не жди ребят, лес даст ответ в свое время, а если они вернутся — он их и исцелит.

«Исцелит…» — повторил Илья мысленно, глядя в синий бархат ночного небосклона. Черные силуэты деревьев казались искусной вышивкой неведомого мастера. Колдун знал, сколько тайн, страхов и крови прячется за этим бархатом, но порой в него хотелось укутаться, испить немного сонного умиротворения и тепла. Кроме того, теперь Илья знал, что и с Хийтолой иногда можно договориться.

Тем временем Хейкки вернулся в свой домик, где Сату сидела за вязанием, а Даша устроилась на полу вместе с Илмари и учила его рисовать. Домовинка встревоженно посмотрела на мужа и спросила:

— Ну что, он согласился?

— Да, — коротко сказал Хейкки и подхватил Дашу на руки. Домовенок забрался на колени матери, играл с клубочком и смотрел на них с веселой улыбкой.

— Ты остаешься у нас, маленькая! Теперь у тебя есть мама и папа, которые всегда тебя защитят, и братик, с которым тебе будет весело. Ты рада?

— Очень, — призналась Даша и доверчиво прижалась к домовому. — А почему тогда ты расстраиваешься?

— С чего ты решила? — удивился Хейкки.

— Потому что я слышу, что у тебя сердце не бьется, — тихо сказала девочка. — Наверное, из-за того, что ты расстроен, да?

Хейкки удивленно посмотрел на нее и в памяти всплыли давно сказанные слова: «Если домовой расстраивается, то и цветы вянут, и животные болеют, и у хозяев пропадает аппетит и сон». Так разве можно давать слабину, когда от тебя зависит так много? Не так, как от высших сил, но каждый угасший очаг и опустевшее гнездо навсегда остаются в памяти домашнего духа. А каждая детская улыбка во сто крат дороже всех пафосных молитв и щедрых подношений.

Поэтому он, немного помолчав, ответил:

— Да, малютка, немного расстроен. Но обещаю, что скоро все будет хорошо! Ты же мне веришь?

— Верю, — улыбнулась Даша и прильнула теплой щечкой к его шее.