В. Галечьян - Четвертый Рим

Вот так, братцы, выглядим мы на весах Истории, вот почему засобачивает она нас обратно под жесткий кулак террора. Ничем мы в вольную свою бытность ей не потрафили. Только ежели словоблудством и весельем пьяным. И как бы мы все свои яйца ни расцветили, голове легче не станет. Ибо голова хочет воспринять новый мир искусств, а не желудочные позывы расписанных задниц.

С этим он замолчал и, окинув всех суровым и вместе с тем приглашающим к душевному веселью взглядом, ловко хватанул ближайшую чарку водки.

Очень старый и очень красивый седой человек поднялся, не глядя ни на кого, и тотчас по левую и по правую его руку встали две юные голые девы, одна из которых изображала корабль в бурю, а вторая — Куликово побоище. Особенно впечатлила Луция вторая картина. Нельзя было не удивиться и не впасть в ошеломление при виде мастерства росписи всей ее сияющей кожи от высокой полной шеи, с которой скатывался к нежному промежутку между круглыми грудями засадный русский полк, благодаря стараниям художника почти незаметно переходящий в лес копий, ощетинивший русский стан. Обе ноги от самых лодыжек захвачены были левым и правым крылом российских дружин, татары же занимали центральное место, спускаясь от грудей к опоясанному павшими воинами пупку.

Вся композиция жила своей вневременной жизнью, подчиняясь только изгибам мышц этого точеного гибкого тела. Даже мало знающий светил живописи Луций и то сообразил, что вставший ему известен. Очень старое пергаментное лицо освещали голубые глаза, которые, несмотря на возраст, горели почти бесовским ярким огнем. Молча, с высоты своего роста, а был он весьма высок и костист, так что обе разрисованные феи доставали ему до плеча, посмотрел старейшина на говорливого толстяка и, не говоря ни слова, вдруг подхватил со стола манерку с красным вином и плеснул тому в лицо.

Луций ожидал увидеть на зловеще красном от вина лице толстяка страшную ярость и досаду. Ему представилось, что тот бросится на своего визави с ножом или по крайней мере с вилкой, но толстяк, видимо, впервые в жизни приняв доброго винца снаружи, только крутил головой со слипшимися волосами и отфыркивался. Одна из девиц молча подхватила стопку белых салфеток и начала его вытирать.

После пятой салфетки сквозь красный цвет стала выявляться белизна, а после десятой толстяк был свежее прежнего и только розовый воротничок свидетельствовал о его недавнем омовении. При полном молчании он снизу вверх заглянул в лицо своего давнего противника и, старательно улыбаясь, сказал:

— Метр, вы сердитесь, значит, вы не правы. Вы живая легенда, мир до сих пор не устает удивляться при мысли, что вы, может быть, еще живы. Никто не сердится на памятник, если с него вдруг отломится на голову кусок известки. Это только доказывает подлинность гипсовой трухи. Мне жаль… — продолжал он, полуприкрыв глаза, от чего его заурядное жирное лицо, кое-где еще пламенеющее каплями портвейна, приняло сразу значительное выражение, — мне очень жаль, что в преклонных летах вам придется услышать глоток правды, от которой вы всегда бежали, как магний от воды. Сами напросились, дорогой маэстро.

— Что ты мне можешь сказать, халдей, — презрительно спросил старик, и голос его прозвучал так же звучно, как у молодого собеседника. — Что значат целые потоки слов перед хотя бы одной картиной, но где она, эта картина? Так что я и слушать тебя не хочу, ничтожество с клешнями вместо рук.

— А зря не хочешь. Потому что вряд ли тебе придется еще услышать правду о твоей теперешней мазне!

— Они всегда так веселятся? — спросил Луций громким шепотом, но Лина только ущипнула его за бок и жестом приказала молчать.

— Знаешь кто это? — шепнула она и в ответ на удивленный взгляд Луция назвала фамилию, которую он никак не ожидал услышать.

— Он еще живой! — вырвалось у него удивленное восклицание, и как раз к месту. Именно в этот момент метр нанес удар сухоньким кулачком в живот толстомордому, который безуспешно пытался вырваться из рук скручивающих его художников и экспериментаторов-моделей.

Надо сказать, что миг торжества великого искусства оказался недолог, ибо краснорожий, изловчившись, сумел-таки пнуть великого мастера в колено. Тот плаксиво то ли завыл, то ли запричитал, а не задействованные доселе собутыльники, свернув от старания стол, бросились его утешать под грохот переворачиваемых стульев и звон бьющейся посуды.

Воспользовавшись благоприятной ситуацией, Луций схватил Лину и вытащил из комнаты, не дожидаясь завершения вечно живого спора об искусстве.

Два дня Луций просидел безвылазно в общежитии, а на третий захандрил.

— Ты, дурак, сиди, не рыпайся, — учил его Линин дядя, старый вор на заслуженной пенсии. — За тобой сейчас гоняются спецслужбы регента, плюс татарва, плюс московские уркаганы, минус твоя голова.

— Боюсь за брата, — вздыхал Луций, — к чужим людям отправил его, может, бродит по улицам, а может, уже блох кормит в изоляторе.

— Ну хорошо, — довольно резко заявила Лина, — тебе нельзя лицо свое светить, а что мешает нам с дядей Лазарем твоего Ваську сыскать и припрятать. Верно, дядя?

— Да, соскучился я по нему, — вздохнул Луций, — всю жизнь вместе, а сейчас получается, что я бросил его на улице, спасая свою шкуру. Неужели у вас нет средств меня как-нибудь загримировать?

— Нет, — твердо отвечал дядька. — Я с тобой и говорить не хочу. И ты, пичужка, не лезь поперед дядьки, або контакт с мальчишкой смертельно опасен, лучше переждем. Если взяли его менты, значит, судьба у парня такая, а если он под наблюдением, прямо на нашу малину и выйдут. И никакая крыша не спасет. Вечером батя твой придет, попробуем вместе как лучше и без потерь брательника твоего вытащить. И то подумай, мальчишка на одном месте сидеть не будет, обязательно начнет высовываться и мелькнет его лицо, где не надо.

— Да он смышленый, Василий мой, он понимает, что надо затаиться, — безнадежно пытался спорить Луций, втайне понимая, что выходить в самом деле нельзя.

Вечером разговор продолжился. В нем кроме отца Лины и дядьки принимал участие седой загорелый грузин, к которому все в доме относились с подчеркнутым уважением.

— Ему в Москву не надо, — безапелляционно заявил грузин по имени Амиран, — в Москве его ждут. Давай я его с собой заберу, послужит годик-другой бойцом, потом повысим. В Москву вернешься — по любой улице пойдешь, никто ничего не скажет.

— Брат у меня, — перевел Луций разговор на интересующую его тему. — Куда я без него?

— Да и дочка моя его не отпустит из Москвы, — усмехнулся отец Лины.