В. Галечьян - Четвертый Рим

Видимо, камера в руках оператора дрогнула, потому что вдруг на экране отразился угол площади, на котором несколько человек избивали ногами молодую черноволосую девчонку в очках и длинной юбке. Диктор показал ее лицо как раз в тот момент, когда от очередного удара с нее слетели очки и открылись ослепленные болью прекрасные близорукие глаза и сапог над ними.

Этот эпизод диктор оставил без внимания, и быстренько камера заскользила дальше, переехала через Фонтанку, показала одного из клодтовских коней с отшибленной снарядом головой, потом переместилась к Елисеевскому магазину, где ворочалась темная толпа, из которой вырывались и убегали отдельные люди с пакетами, сумками и мешками. Вдруг послышались клацание гусениц и грохот моторов. Это с площади Восстания на Суворовский проспект выехала колонна танков и пошла в сторону Смольного — видимо, не все очаги сопротивления были еще подавлены.

— Следующее сообщение с мест восстания против клики регента смотрите через час, — как ни в чем не бывало прокомментировал диктор и экран потух. Тотчас, пока не зажегся свет, Луций и Никодим выскользнули из зала.

— Знаешь что, — озабочено сказал Никодим, — мне надо на несколько минут исчезнуть, а тебе лучше вернуться в триклиний. Как я понимаю, завтра Москву объявят на чрезвычайном положении, а в такие моменты лучше быть на виду, чтобы не давать повода для ненужных подозрений. Притворись пьяным и возвращайся, а я через несколько минут тебя прикрою, когда вернусь.

Луций, отсутствие которого осталось незамеченным, вернулся обратно в триклиний. Больших усилий стоило ему вновь растянуться на ложе, а на еду он вообще смотреть не мог. Однако и уйти, как он понимал, без прикрытия Никодима, было опасно, поскольку события явно уплотнялись.

Луций закрыл глаза и вновь увидел колонну танков, идущих по набережной Невы.

«Господи, какой прекрасный город был. Сытый, довольный, гуманный. Город богатых людей, потому что единственный нищий, встреченный им в Санкт-Петербурге, был так безнадежно пьян, что и милостыню просить не мог своим неподвижным языком, а только показывал пальцем на кружку». Он вспомнил залитые огнями безмятежные площади, свой номер в «Англетере» и почему-то бар, набитый продуктами, веселый дом богемы, где каждого встречали радушием и вкусной едой.

Теперь все это гибло под катками национализма, вернее, тех людей, которые на волне «всемирного хамства» завоевывали власть.

«Все повторяется», — горько подумал Луций. Он вспомнил уроки Пузанского, который рассказывал о том, как сто лет назад уголовники уже брали власть, убивая прекрасную страну во имя будущего рая на земле.

В это время Хион, вытянувшись во весь свой рост, сошел с возвышения и заключил в объятия очень толстую белокурую женщину с красивым обрюзгшим лицом и жирными руками, сплошь увешенными браслетами. Рядом с ней стояла миниатюрная черноволосая девушка с сеткой из червонного золота на волосах и золотой ладанкой на шее.

— Вот, — представил их публике хозяин, — это мои дочь и жена, Виктория и Фортуната. Обычно они не ходят на пиры, но сегодня необыкновенный день, о котором многие из вас уже слышали. А для тех, кто еще не знаком с последними известиями, сейчас выступит наш дорогой гость — очень известный писатель Виктор Топоров. Давай, Витюша, не тушуйся.

Тотчас на возвышение, освобожденное Хионом, вбежал маленький седой мужчина с сияющим лицом, в котором Луций признал старого знакомого из Петербурга.

— Господа! — закричал он звонким, ликующим голосом. — Русский народ победил. Вся жидо-масонская зараза из Петербурга выжжена. Теперь очередь за Москвой! Чтобы не быть голословным, я сейчас прикажу вывести к вам пленников. Вместе с председателем мы решили исключительно из гуманности дать им возможность с оружием в руках защитить свою жизнь. Гладиаторские бои, которые мы перед вами проведем, будут отличаться одной особенностью: тот, кто выживет, будет освобожден от всякого судебного преследования.

Оркестр грянул марш, зрители захлопали и засвистели, тотчас десятки служек заполнили середину триклиния, вынося стол с остатками блюд на нем. В центре триклиния они расположили круглый красно-черный ковер, вокруг него выстроилась охрана с копьями наперевес. Охранники образовали длинный узкий коридор от самых дверей, по которому одетые в черную униформу гвардейцы Топорова провели десяток людей с завязанными назад руками.

Люди эти, подгоняемые копьями легионеров, сгрудились в середине ковра. Тотчас вышел один из гвардейцев и стал резать им веревки на руках. По одному он отводил пленных за край ковра, а глашатай зычным голосом объявлял:

— Первый заместитель префекта… генеральный директор акционерного общества… главный редактор демократической газеты…

Особое оживление вызвало в зале появление среди пленных сына регента и рядом с ним диктора Петербургского телевидения — очень красивой юной женщины в домашнем халате, одетом, как показалось Луцию, на голое тело. Как только последнему пленному были развязаны руки, тотчас ковер взяла в кольцо усиленная охрана, так, чтобы они ни в коем случае не смогли добраться до пирующих.

Топоров хлопнул в ладоши, и один из его телохранителей вышел на середину ковра. Не глядя, протянул он руку в сторону, и тотчас в ней появился бронзовый меч с коротким широким лезвием. Навстречу ему стража вытолкнула невысокого пожилого мужчину в генеральском мундире, штанах с лампасами и точно с таким же мечом. Высокий и длиннорукий охранник не торопился нападать. С усмешкой он смотрел, как дрожит опущенный острием к земле меч в неумелых руках генерала. Затем генерал выпрямился, подобрал живот и с ругательством бросился на противника. Тот с пренебрежительной усмешкой сделал шаг в сторону и, когда его противник проскочил мимо, резко взмахнул рукой. Меч распорол надвое мундир и брюки, так что генерал под гомерический хохот присутствующих остался в одном исподнем. Вне себя он отшвырнул меч в сторону и попытался натянуть брюки, однако они остались у него в руках. Охранник глядел на генерала с тем же брезгливым выражением, которое возникает у человека, поставленного перед необходимостью прихлопнуть слишком назойливую муху так, чтобы не испачкать мебель.

Он дождался, пока генерал нагнулся, чтобы поднять меч, а потом одним поворотом кисти отрубил ему руку по локоть. Генерал с неописуемым удивлением посмотрел на лежащую на ковре собственную руку, которая по инерции еще продолжала сжимать меч. Он, видимо, еще не почувствовал боли и пытался зажать невредимой рукой артерию, когда новый удар меча сделал все его усилия бесполезными. Безголовое туловище несколько секунд стояло неподвижно, потом упало навзничь, оросив густыми черными брызгами победителя. Луция чуть не стошнило при виде крови. А на ковер тем временем вывели молодую женщину-диктора. С ужасом уставившись на обезглавленное тело, она присела на корточки и спрятала лицо за распущенными волосами. Луций сам не понял, какая сила вытолкнула его на ковер.