Боб Шоу - Миллион завтра. На последнем берегу. Космический врач
— Ты что, спятил?
— Нет, Хирон, нет, — обхватив пальцами свою золотую сигару, Плит показал ее Баренбойму. — Мне было двадцать лет, Хирон. Двадцать лет, и я еще никогда не жил с женщиной. Это заслуга моей матушки, она воспитала меня в убеждении, что половые отношения — это отвратительная… болезнь. — Он весь дрожал. — И именно она, моя матушка — она не любила, когда ее называли «мать» — вошла однажды в мою спальню и поймала меня. Она назвала это самоосквернением… У нее был пистолет для уколов, не знаю откуда, и она выстрелила в меня… заставила стать перед ней на колени… и выстрелила…
— Не подходи ко мне, — слабым голосом сказал Баренбойм.
— Мне было всего двадцать лет, — пробормотал Плит, не отрывая взгляда от золотой сигары, — но я обманул ее, мою матушку… у меня было еще два дня, чтобы собрать свое семя… как" студенту-химику, мне удалось сохранить его в бактериостате… а потом я держал его в этой вот подвеске собственного изготовления… а она, моя матушка, никогда об этом не узнала.
— Ты болен, — прошептал испуганный Баренбойм.
— О, нет, — раскрыв, наконец, секрет своих тайных достижений, Плит улыбался. — Я по-прежнему исправен, Хирон, не то, что ты… По-прежнему ношу герб мужественности. У меня были другие женщины, даже без возбуждающих средств… но ни одна из них не забеременела. Когда я узнал, что укол для Афины содержит и возбуждающее, и средство, способствующее зачатию… что же, разве настоящий мужчина может пройти мимо такой возможности?
Плит улыбнулся Баренбойму.
Ты пошел к ней домой? — воскликнул Баренбойм, и лицо его посерело. — Рискнул миллиардным предприятием ради… ради…
Он вырвал золотую сигару из рук Плита и со всего размаха, так что лопнула тонкая цепочка, на которой она висела, швырнул в печь. Сигара описала блестящую дугу, пролетела сквозь тепловые экраны и попала в самый центр ярко-красного ада. Они увидели короткую вспышку, и сигара исчезла.
— Матушка!!! — заревел Плит. — Я убью тебя!
И он бросился на Баренбойма. Они столкнулись, а спустя секунду лазер прожег в теле Плита дымящуюся дыру. Карев двигался как во сне, даже окружающий его воздух превратился в прозрачный липкий сироп. В момент, когда лазер поворачивался к нему, он перескочил через потрескивающий труп Плита и ударил Баренбойма кулаком, тяжелым, как свинец. Баренбойм скорчился, а Карев, выкручивая ему пальцы, вырвал из них лазер. Он посветил ему в глаза, вглядываясь в их зрачки, которые становились все меньше, как удаляющиеся черные миры, и легонько двинул вперед выключатель.
— Вилл! — донесся откуда-то издалека голос Афины. — Нет! Не надо!..
Он замер и усилием воли взял себя в руки.
— Я тоже не такой, как ты, — сказал он Баренбойму и встал с пола.
Пройдя через лабораторию, он подошел к Афине, которая сидела на ступеньке, и сел рядом.
— Почему ты не сказала мне о Плите? — спросил он.
— Я никому не могла рассказать о той ночи, — она схватила его за руку и прижалась к ней губами. — Я не знала, что со мной произошло. Я чувствовала себя такой испачканной, Вилл… и должна была как-то оттолкнуть тебя от себя.
— Но ведь я бы все понял и смирился с этим. Афина грустно улыбнулась, левое веко ее подрагивало.
— Правда, Вилл? Я не поверила тебе, когда ты говорил об этом новом средстве… Какие у нас были основания считать себя людьми настолько исключительными, чтобы и наша любовь была бессмертной?
— Тогда мы не были к этому готовы, — сказал он. — Но теперь — да.
Глава СЕМНАДЦАТАЯ
Афина охотно дала бы ему годичную отсрочку, но Карев решил, что двух месяцев будет достаточно. Была середина лета, и воды озера Оркней, видневшиеся из окон отеля, имели цвет аметиста и пылали, как солнце.
Карев вынул из сумки пистолет для уколов и положил возле стопки книг, которые привез с собой, чтобы прочесть за время отпуска. Книги были традиционные, отпечатанные на бумаге, не потому, что переживали сейчас свой ренессанс, а потому, что давали большее чувство причастности ко времени и его непрерывности. Он учился понимать отрезок времени, пришедшийся на его долю, как неразрывно связанный с вечностью, а себя самого как частицу истории и природы. Ему по-прежнему не очень-то нравилось чтение, и он сомневался, что это занятие займет у него все грядущие годы, но сами книги он научился уважать. Это были первые бессмертные…
— Пойду поплаваю, пока еще можно показываться людям на глаза, — сказала Афина, разглядывая в зеркальной стене свое нагое тело. Фигура ее за прошедшие два месяца округлилась, но только он замечал первые признаки выпуклости, под которой находился развивающийся плод, ребенок, которого они решили воспитать.
— Ты выглядишь чудесно, — сказал он. — Можно даже не одевать купальник.
— Ты думаешь, Вилл? — Она начала поворачиваться, но когда заметила пистолет для уколов, довольная улыбка исчезла с ее лица. — Уже? — спросила она.
— Да, — подтвердил он и спокойно кивнул головой.
— Хочешь, я останусь с тобой? — спросила Афина, подходя к нему.
— Нет, иди на пляж и прими побольше этого дорогого солнца. Я сейчас туда приду. — Она хотела возразить, и тогда он спросил — Ты мне не веришь?
Она закрыла глаза для поцелуя, потом накинула на себя и завязала свободный халат и, не оглядываясь, вышла из комнаты. Там, где она только что стояла, пылинки кружились и танцевали в косых лучах солнца, Карев взял пистолет и некоторое время сидел, опираясь левой рукой о книги. Возможно, если бы он достаточно много читал, то смог бы писать и сам — когда-нибудь, через много лет. Если бы однажды он приложил перо к бумаге, то создал бы философию бессмертных.
Самое большое заблуждение бессмертных — это ненасытность, желание иметь в себе постоянно все свое прошлое и будущее. Бессмертный должен смириться с фактом, что бесконечная жизнь — это бесконечная смена личностей, которые населяют тело, постепенно изменяясь с течением времени. Однако прежде всего бессмертие — это непрерывное появление новых личностей. Бессмертный должен согласиться, что его «я» существует на определенном отрезке времени и умрет так же неизбежно, как те бессознательные, безликие рачки, чьи хрупкие останки принадлежат вечности и разбросаны по всем ее берегам.
На мгновение в теплую, светлую комнату ворвался холод. Он понял, что больше не является тем самым Каревым, которым был три месяца назад, и он не жалел об этой перемене. Он не был отцом ребенка, которого носила Афина, но в некотором смысле должен был стать отцом всех будущих Каревых. Эта ответственность компенсировала отсутствие физической потребности отцовства, и ее должно было хватить ему, даже если бы когда-нибудь пути его и Афины разошлись.