Юрий Леляков - Великая тайна Фархелема
— Так то был не препарат от аллергии… — снова вырвалось у Джантара.
— Я не знал, как сказать вам всю правду, — признался Ратона. — Хотя и с препаратами бывало всякое. «Общественно значимый феномен»… И кому человек мешает тем, какой есть, почему надо насильно переделать, чтобы не смущал других? Что такого в коже, которую опасно раздражать одеждой? И чего хотели добиться — инъекциями, после которых тошнило, рвало, ломило в суставах? Чтобы мог ходить «как все» — в школу, где мне просто уже нечего делать? А что и насколько нормально по понятиям взрослых… Разве мы знаем, когда они неправы с нами даже по закону? И это же на почве собственного детства так решают, кто чего достоин из нас…
— Для них детство — обязательно дворовые банды, поднадзорное стадо одинаковых человеческих единиц, невозможность решать что-то самому, унизительная зависимость от старших, — согласился Минакри. — И даже если наших проблем и переживаний не способны понять сами — всё равно с наглой тупой малограмотностью во всём правее нас…
— Вот вам и единое человечество, — ответила Фиар. — Только для одинаковых, стандартных, готовых быть униженными…
— Благодеяние — только «простым» за счёт образованных, одинаковым за счёт отличающихся, — добавил Итагаро. — Так уж свойственно лоруанской идеологии, истории, культуре…
— Помочь только тому, кто примитивен или нравственно пал, — согласился Лартаяу. — А не пал, сохранил достоинство — как бы тебе ни было плохо, скажут: «Ты и так всё имел». Понимания достоин дебил, наркоман, вор — а подросток с чувством собственного достоинства только раздражает…
— И под кого хотят сравнять всех нас, — ответил Итагаро. — Чтобы каждый был малограмотен, запуган, просил о какой-то милости…
— А это «местное своеобразие»? — голос Минакри напряжённо дрогнул. — Возрождается только худшее, низменное — и служит для оправдания пороков и изуверств! Ведь что так входит в современную жизнь: эти шрамы на животе, публичная порка, племенные суды, фактически узаконена кровная месть, перепродажа бывших жён с дочерьми… — Минакри запнулся, будто преодолевая мысленную преграду. — И даже древние судебные испытания…
— На самом деле? — у Джантара внутри что-то как перевернулось от услышанного. — Сейчас, в 79-м веке?
— Сейчас… — подтвердил Минакри. — То есть ещё сразу, в 32-м году… И на самом деле огнехождение — редкий феномен, чаще всего врождённый! А они додумались, согласно древним легендам, погнать по горячим углям людей, заподозренных в колдовстве или оскорблении чего-то священного! Рассыпали эти угли дорожкой, сами стали всей деревней по обе стороны, чтобы никто не мог отскочить… Но это в легендах всё проходит так гладко: у кого сильнее ожоги, тот больше виноват! А на самом деле — просто падали от боли на угли, на них вспыхивала одежда… — Минакри вновь едва не сорвался на крик. — Такое «местное своеобразие»! Цивилизация кому-то плоха, а это — хорошо…
— И… ты это видел? — вырвалось у Джантара помимо воли.
— И уж вряд ли кто-то пошутил над моим незнанием местных обычаев, или я не так понял… Я же сам видел эту дорожку из углей, по ней что-то двигалось, потом — страшный крик, мечущийся сгусток пламени… А я тоже что-то не так сказал этим старейшинам! В 6 лет, в шоке отрыва от матери… И когда кто-то подошёл ко мне — думал: и меня сейчас поведут туда! Не знай я раньше про феномен огнехождения — наверно, сошёл бы с ума… Но когда-то уже было: схватил горячее, и не обжёгся. И всё равно, такого никому не пожелаешь… Хотя они сами обмерли, когда я ступил на угли — будто вправду не ждали. А я не сразу и понял, что иду по горячему, но такому, что идти можно — и только взглянув вниз, увидел: уже угли! И тоже не знаю, что со мной сделалось — стал хватать эти угли руками, и бросать куда попало — в толпу, в дома! А у них одежда и дома — из таких материалов, что только поднеси искру… Представьте, что там было. В той панике я и укрылся в автомобиле… кого-то из той соседней деревни, — со страшным, пронзительным взглядом продолжал Минакри. — Они меня там в куче каких-то вещей даже не заметили. И потом, в аэропорту, своим рассказом об этом подняли такой переполох, что помогло мне укрыться и в самолёте… С двумя другими самолётами, правда, было сложнее — но тоже обошлось. Хотя надо же было, никого ни о чём не спросив, ничего не перепутать — оба раза дождаться своего рейса, незамеченным взобраться на борт… Особенно — в Алаофе: ночь, аэропорт огромный, гул самолётов, машины, прожектора… А главное, любой взрослый заметил бы — что тогда? Но как-то обошлось. И вот наконец вы знаете всю мою тайну… А сам не уверен: действительно они собирались, не дрогнув, послать на такое судебное испытание ребёнка 6 лет от роду — или было что-то другое, решили поиграть на моём страхе — а в результате я сжёг чуть не всю их деревню? И теперь, как понимаете, если я тот самый Манагр Гманод — значит, и совершил такое сверхсвятотатство или сверхколдовство. От чего и скрываюсь за легендой о неизвестном происхождении, усыновлении, а тут ещё — взрыв в подвале, монастырь! Когда без того страшно касаться такого прошлого…
— И тоже, в чём ты виноват… — прорвался сквозь оцепенелую тишину голос Фиар. — Что, они думают, детская психика должна сносить всё?
— Но зато какие у нас у всех тайны, что приходится скрывать… — ещё с дрожью в голосе ответил Минакри. — На чём держится наш особый режим, и сама наша свобода. И велика ли надежда, что кто-то поймёт: каково пришлось, чем рисковали…
— Мальчики, но не притягиваем мы к себе эти случаи… или не создаёт их нам кто-то специально, искусственно? — вдруг предположила Фиар. — Раз не можем быть «как все»? А к таким — какое отношение: объели планету, хотим слишком многого, не знали чьих-то трудностей, лишений… Даже за особые проблемы — какая-то тупая ненависть…
— Это, наверно, уже слишком, — ответил Минакри. — Просто с нами поступают, как, по их мнению, и надо — с детьми. Мы не знаем, что лучше, а что хуже, с нами нельзя вести дела честно, можно строить всё на лжи, подлости — для себя оправдываясь, что когда-то поймём, и будем им благодарны. И их самих, мол, тоже так воспитывали, и только этим сделали из них людей. Здоровых, выносливых, тупых, с этой примитивностью, бедностью интересов, готовностью приспособиться к чему угодно, презрением ко всякой необычности… А наши истории — ещё в пределах той ненормальности, что считается нормой. Ты же говоришь: другие просто смирились…
— Нет, правда, — не согласился Итагаро. — У нас у всех необычные свойства, способности — за которые, хотя формально не преследуют, но как относятся… А если это ещё у «незрелой», по их мнению, личности…