О'Cанчес - Пинка Удаче
Не дали. Не то, чтобы Вадим Тиберьевич предвидел подобный итог заседания президиума, но он и не исключал его, поэтому захватил с собою наличку, свою, родную, горбом заработанную: а в ней и «столовые», и «гробовые», и «апгрейдерные», и иные, должные обеспечить достойную старость. Эх… Не последнее, конечно, вытряс, а все-таки… Он боевой офицер и терпеть от выживших из ума идиотов обвинения в лихоимстве, в казнокрадстве — нет, такому не бывать! Вынул Вадим Тиберьевич из правого внутреннего кармана «корешок», сиречь полную, в сто листиков, упаковочку стоевровых банкнот, перехваченную двумя цветными резинками, завернул ее в бумажку с отчетом по расходованию доверенных ему общественных денег (за триста пятьдесят тысяч рублей, выданных ему в начале календарного года под отчет, «на оперативные нужды», он отвечал перед союзом) — шмяк ее на стол перед Сережей Муравленко! «На, сучий потрох, считай, пересчитай и подавись! Тут с большим запасом, чтобы всем вам на слабительное хватило!» А сверху каучуковым штемпельком придавил: нате, возвращаю! Им он, согласно внутрисоюзному статусу, визировал те или иные оперативные решения, за которые был ответственен все эти годы.
И ушел.
Запасец листочков проштемпелеванных он себе оставил на всякий случай, в форматах А-4 и А-5, авось пригодится: вовсе не обязательно посвящать во все эти внутрисоюзные дрязги да интриги своих помощников, добровольных и завербованных, пусть думают, что по-прежнему участвуют в общем деле. Но так оно и есть, по большому-то счету, не для себя ведь он старается, а для страны, для сограждан. Они, там у себя, решили заморозить проект, «до выяснения всех обстоятельств». Иначе говоря — струсили, а он его продолжит самостоятельно. И назовет иначе, незапятнанно… «Поступок» — вот как теперь он будет называться. Но только платить помощникам, поощрять их — отныне придется из собственных денег, что тяжко. Где бы добыть средств? Хорошо бы регулярную дань наложить на какой-нибудь магазинчик, ларек… Но какой из него бандит, либо наоборот, защитник от бандитов — на девятом-то разменянном десятке прожитых лет? Тут, в постсоветской России, теперь своих разбойников хватает: и налетчиков, и защитников, и в кожанках, и в погонах, и в галстуках… Расплодили, понимаешь, мерзавцев.
Вадим Тиберьевич постоял в дверях, послушал трескучую и шелестящую полутишину лестничной клетки, спустя несколько секунд вышел за порог, с ключами наготове. Тихо. Вызвал лифт, теперь он даже вниз на лифте катается, ужас. Верхний замок на два оборота, нижний замок — тоже на два оборота, хотя можно было бы и на все три. Но пусть так, сегодня на два, он четко вспомнит, когда вернется и открывать будет: сегодня на два.
Путь до работы предстоял неблизкий: пешим порядком до станции метро «Чкаловская», одну остановку до станции «Крестовский остров», триста метров по Приморскому парку победы — и там еще по ступенькам подниматься на уровень третьего этажа… Прогулка на метро — это необходимое упражнение, для тонуса, а подъем по ступенькам — неизбежная нагрузка.
Тушину вдруг вспомнилось (это было яркое воспоминание, из тех, что хранятся всю жизнь), как он убегал от мафиозной засады, сквозь запахи гороховых блинчиков и живых морепродуктов, сквозь гвалт и суету начинающейся полицейской облавы на городском рынке «Балларо» в Палермо, а за его плечами трепетали, словно два черные крыла, вероятности дальнейшего развития событий: либо его схватят карабинеры и он получит до тридцати лет, а то и пожизненное, за шпионаж и целый букет сопутствующих шпионажу преступлений, либо его догонят и пристрелят бандиты, предположительно, из шайки некоего дона Паоло, наставника и партнера молодых корлеонских вождей: Лиджо и Реины. Угораздило же советского разведчика-нелегала назначить встречу с людьми дона Тотутччо именно тогда, в то утро, когда корлеонцы приступили к решительным действиям против клана Индзерилло, обладавшего в середине семидесятых самыми надежными и эффективными транспортными каналами (нелегальными, разумеется) между Старым и Новым светом.
Он бежал, прижимая ладонь к джинсовой рубашке в области живота, чтобы не вывалился наружу или не провалился в штаны пистолет, заткнутый за пояс, бежал и впопыхах никак не мог просчитать, что провальнее: выбросить ствол, на котором наверняка оставлены отпечатки пальцев, или продолжать держать ствол при себе, как неопровержимую улику его участия в перестрелке, плюс в убийстве как минимум одного гражданина Итальянской республики. Конечно же, это был в доску нехороший гражданин, который, вдобавок, первый затеял стрельбу с пистолет-пулеметом в руках, но задержанному иностранцу, да еще нелегалу из СССР, от этого будет не легче…
Сколько ему было тогда — хорошо за сорок?.. Вернее будет сказать: под пятьдесят. Легкие горели от безумного нескончаемого бега, сердце колотилось так, что… Оказывается, это была счастливая молодость. Сейчас тоже дыхания не хватает: прошел сто метров быстрым шагом — легкие захлебываются без кислорода, словно ты уже умираешь… но сердце в ответ все равно трепещет вяло-вяло. Ему уже почти все равно, сердцу старому, трепыхаться дальше или замереть навсегда. А вот верная беретта-92 до сих пор как новенькая, она не дряхлеет, в отличие от своего владельца… Сколько трудов стоило переправить ее (Тушин любил этот ствол еще больше, чем наган, и почему-то обозначал его — мысленно, про себя — именем женского рода: Большая Берта) на Родину, тайком от вражеского догляда, тайком от коллег и начальства!.. А патроны? Тоже помучился, пока добрал до полного изобилия, но не потому, что дефицит! Нет, как раз нет: наганных патронов в стране — больше, чем книг Ленина, Сталина, Брежнева и Маркса с Энгельсом, вместе взятых, то же и патроны М9 «под Берту» — весь мир ими забит, ибо «натовский» стандарт. Но — конспирация! Один раз засветишь свой интерес к конкретному боезапасу — заложат по службе, а если и не заложат, все равно кто-то будет иметь на тебя тайный крючочек…
Поэтому Тушин терпеливо и аккуратно добывал бельгийские, «со ступенькой», и отечественные «с конусом», ординарные тупоконечные, и с острым рыльцем, под «брамит», россыпью и коробочками по четырнадцать штук, пока не набрал полный цинк револьверных — это более тысячи зарядов, и для голубушки Берты добыл сорок упаковок М9 по двадцати пистолетных патронов в каждой. К ним пяток «пятнадцатиместных» обойм, свежих, неизношенных. Хватит до конца жизни и чтобы еще в аду отстреливаться как минимум неделю.
Тушин остановился посреди двора, возле памятника композитору Шостаковичу, сунул правую руку под мышку, потрогал рукоятку нагана — все удобно, все хорошо, — вынул из внутреннего кармана кожаной куртки, отечественной, военно-морского образца, носовой платок, не спеша, в два приема, бесшумно высморкался и сунул платок обратно. Ствол сидит как положено. Двор чист от посторонних, вряд ли и сверху с крыш кто подсматривает, не в Голливуде, не бондиана, чай. Да, от старости не увильнуть, приходится приспосабливаться: ноги на ширине плеч, слегка уступом — одна впереди другой на четверть шага, левая рука давит на клюку-трость, упертую в мостовую «тротуарную» плитку (ею, вперемежку серою и цвета мокрого кирпича, с недавних пор, выложен весь двор и это хорошо против грязи да луж), правая свободна. Три точки опоры позволят выхватить ствол, прицелиться более или менее точно, либо, в случае необходимости, стрелять навскидку… Что они для него придумали?..