О'Cанчес - Пинка Удаче

— Пацан честный, никто никакого следа за ним не знает, ясно, что портачка без двойного дна, «вышел по звонку». Но почему же этот Раф, от младости своей, не подумал, как могут воспринимать этот перстень другие люди, лично ему не знакомые? Какое у них от этого может возникнуть первое впечатление, которое, как известно, бывает очень сильное и прочное? Почему правильный пацан Раф заранее не предусмотрел возможный… негатив от этого… экс… экспириенса? Почему иначе не обозначил на том же пальце то же самое понятие, что обошелся без досрочки? То, что он правильный чел — нет причин сомневаться, а вот насчет уровня масла в его башке… — тут могут возникнуть подозрения. Большие дела — большая ответственность, большой ум. Хорошая биография без большого ума — это, все-таки, недокомплект. В разведку с таким можно пойти, а на масштабное дело — нет. Втягиваете, парни?

Игорек кивнул, глянув на друга с сочувствием: тот явно пребывал в растерянности.

— А… как же мне теперь… Может, свести его, на хрен?

— И еще того хуже сделаешь, ежели, не дай Бог, — Виталик, закатив глаза к веревочному потолку, осенил себя крестом — будет виден след от сведенной портачки. Сразу сокрытый «косяк» заподозрят.

— Так как же быть-то?

— Да никак. Заслужил, наколол — носи. Не косячный ведь перстень, а в незрелые годы мало кто из нас дуростей не совершал. — Виталик Слон почему-то глубоко и шумно вздохнул, и даже прижмурился на один миг… еще раз перекрестился. — Носи — но всегда помни, как оно может быть, и всегда продумывай на два хода наперед, а не на один.

Виталик Слон разлил по бокалам остатки красного вина.

— Это было у нас… Бордеаух… хорошее, кисленькое такое… Ладно, я его по парусу и галере с веслами запомню. Так, говорите, никаких-таких «опускающих» слов в ваш личный адрес он себе не позволил? Только намеком на вас пытался косяки навесить? Тимон этот?

— Угу. Хитрый, сволочь: то чего не было, выставил почти как факт.

Виталик Слон кивнул, но и тут же помотал щеками, приподняв над столом указательный палец, как бы возражая себе и племяннику:

— Хитрость дело хорошее, когда к месту. И смылся быстро, главное дело, не дал толком возразить… Так, при этом, говорите, не трус?

— Не, это всегда чуется. И младший тоже с душком… с-сволоченыш. Руки слабые, а туда же.

— А этот… старший — с пониманием машется? Или только габаритами здоровый?

— Ц! Удар у него просто звериный! Игорек, скажи, да?

— Точно! И сам тоже крепенький такой. А ростом и сложением примерно с Рафа.

— Сколько ему — восемнадцать есть?

— Как бы да. Вроде бы, на год младше нас с Рафом.

Слон опять тяжело вздохнул.

— Мда… Тут ищешь, мля, ищешь нормальных парней, дел полно, хоть на десять клонов порвись — самому всего не успеть, а тут… Детский сад. Он точно не при делах? Или уже при ком-то? А, Игорек?

— Не. Явно не при делах, чистоплюй, сразу видно. Да и ребята его знают. Гнилая интеллигенция с бакланскими замашками. Не пьет, не курит, не жует.

— Главное — не сосет. И действует-то с умом, либо советчики у него хорошие. Эх-х-х… Ладно. По-поводу проблем с косяками: я, Виталик Слон, выслушав — одну, правда, сторону — авторитетно заявляю, что никто из вас с Рафом в непонятное не попал, хотя и не могу сказать, что вы оба действовали лучшим образом. То есть, если что — четко и прямо ссылайтесь на меня, я приду на любой ваш сходняк, на толковище, и скажу свое слово в вашу с Игорьком пользу. Подходит?

Игорек и Раф смущенно загыгыкали, представив, что случится с парнями, если на очередную мальчуковую тусовку в той же «Чугунной гире» ввалится Виталик Слон со своими бойцами — права, типа, качать.

— Подходит, дядя Вито, но это лишнее: достаточно будет сказать твое имя — и все проблемы сами умрут от ужаса.

Виталик засопел, довольный лестью, повозил языком под щеками, однако улыбку в себе подавил. Он захлопнул кожаную, золотого тиснения папку, размером с дверцу небольшого шкафа, дождался, пока девушка заберет ее, вместе с вложенной туда «котлеткой» тысячных бумажек, и только после этого взял бокал в руку.

— Хорошо. И дальше, насчет этого Тимона. Я не собираюсь посылать к нему наемных киллеров в темных очках со снайперскими винтовками, во-первых — и в главных — потому, что я против идиотского дебилизма в своих поступках, а во-вторых — хотя бы потому, что он тоже удержался на грани, и тоже по чистую сторону косяка. Но если вдруг подвернется удобный случай, насчет того, чтобы с ним поквитаться, то, надеюсь, ни вы, ни я этот шанс не упустим. И я уж постараюсь, чтобы не затягивать, потому что у меня хобби — торопить случай. Понятно?

— Да.

— Да, дядя Вито.

Ведь я вам про бригаду не так просто сказал, потому что Виталик не из тех, кто навоз едалом толчет. Я сегодня же переговорю с ребятами, тем более повод позволяет, насчет того… ну, грубо говоря, насчет вас. Насчет тебя, Игорек, и насчет тебя, Раф. Дескать, не хрен здоровым правильным парням по улицам бакланить и груши околачивать, пора, как говорится и дела делать. Если хотите, конечно.

— Круто! То есть, хотим!

— Вау! Ура!

— Вот вам и вау. Но мое слово — это еще не членский билет в раю. Хотя, думаю, возражать братва не станет. Однако, вопросами потерзают, однозначно. Сперва меня, потом вас, иначе не по понятиям.

— Мы понимаем.

— Само собой.

— Ну, и через испытательный срок пройти придется, чтобы реально проявили себя. Ну, а как иначе, мальчишки? Пройдет время, то да сё, спросят Игорька Добушева: скажи, Буш, а ты Виталика с Петроградской знаешь?» Здесь, типа, в этом примере, как бы не важно — племянник там, не племянник… «Да, — ответит Игорек, — знаю, конечно. Мы с ним кушали!» И это будет чистая правда, потому что Игорек отвечает за свои слова, а Виталик Слон, вдобавок, отвечает за то, с кем он кушает, хлеб преломляет, кому он дал зеленый свет в пацанскую жизнь. Понятно говорю?

— Да.

— Да. Все четко.

Я про «Буша» для примера сказал, поскольку вы, каждый из вас, еще не заслужили себе погоняло. Уличные и малолетские тоже принимаются во внимание, но вам в бригаде новые дадут, какие — не знаю. У меня погоняло Слон, но я его не люблю, просто терплю, но никого не одобряю, кто часто его произносит вслух. И то лишь, потому терплю, что у нашей бригады, а по-нынешнему семьи, общее погоняло — «Слоны», или «Слоны пушкарские», потому что мы с прежними ребятами на Большой Пушкарской начинали. Дожевывайте десерт, парни, время не резиновое. Мне еще в костюм с галстуком переодеваться. Доели? Тогда выпьем и по коням!

Сериалы, пиво, футбол не убивают в человечестве тягу к познанию и творчеству, но легко ее заменяют. А посещение музеев даже этого не дает, но люди зачем-то ходят… Сегодня у Лука «эрмитажный день», первый четверг месяца, дата очень приятная длянего, духоподъемная, но Луку отчего-то очень грустно, Лук хандрит, и с ним такое не редкость в последние годы. Он выбрал себе место на втором этаже, у самого окна, развернул, угнездил складной стульчик и смотрит затуманенным взором куда-то туда… сквозь старинное сиреневое стекло, одновременно видит и не видит струпья-бородавки на жирных, словно бы напитанных кровью, каланчах Ростральных колонн, выпяченную губу Васильевского острова, сплошь обсыпанную белыми шевелящимися личинками подвенечных платьев, нелепый пловучий фитнес-ресторан возле Биржевого моста, более похожий на вздувшуюся, всю в паутине дохлую курицу с торчащими из нее ржавыми вилками, нежели на стремительный парусник… А вот это чудо нельзя не заметить: стилетный шпиль Петропавловской крепости, позолота которого имеет волшебное свойство менять цвет, в зависимости от времени суток и степени освещенности: ясным днем, на ярком солнце, шпиль сверкает гладким золотом, как это ему и положено по замыслу, но вечерами или в хмурую погоду, как сегодня… Луку доводилось наблюдать и бежевый, и серебристый, даже темно-серый шпиль, без малого черный, даже зеленый! Но — нет, нет сегодня радости ни в чем. Так бы сидеть и молчать, и вздыхать, и смотреть в тусклое небо и на угрюмые воды… перемалывая в щемящем сердце темно-серую тоску, без малого черную, но как бы притихшую, прикорнувшую… Шевельнешься — вновь оживет. Нет, смотрительницы уже косятся, пора, пора спускаться на второй этаж, к римлянам да грекам, а потом и домой… Лук отошел в угол, поставил на место казенное складное сиденьице с брезентовым верхом и побрел искать лестницу, которую мог бы, наверное, найти и с закрытыми глазами, но — нет, он честно оглядывался, останавливался, крутил головой — Луку очень нравилось чувствовать себя зевакой-туристом, и здесь в Эрмитаже, и на улицах своего города: ему не без основания казалось, что от этого повышается свежесть восприятия, так необходимая человеку творческой профессии. Хорошая штука — эти стульчики! Раньше в Эрмитаже ведь как было заведено: элементарная возможность присесть, дабы ноги отдохнули, и сидя любоваться картинами, имелась далеко не везде, в основном, в залах с помпезным «холстяным» барокко на стенах. Стояли там редкими островками банкетки, скамеечки с покрытием красного бархата, почти всегда занятые пожилыми экскурсантами иностранного происхождения, почти всегда не очень удобно расположенные… Другие же стулья, кресла, кушетки и прочие табуреты, там и сям расставленные по Эрмитажу, были поперек затянуты запрещающими ленточками и обслуживали, вероятно, только действующих президентов особо крупных государств, а в ночное время призраков Зимнего дворца. В былые годы некоторые иностранцы приспособились с собою приносить в Эрмитаж раскладные сиденьица, теперь же эта мода практически закончилась, ибо во многих залах музея установлены специальные загончики: там выставлены компактные колонны из таких же точно стульчиков, а рядом — ящики, в них листы, формата А-3, под пластиком, нечто вроде реестра на основных европейских языках, с кратким описанием экспонатов этого зала. Но реестры всегда были, а раскладные сиденьица недавно появились: вошел в зал — можешь взять, попользовался — поставь обратно и дальше гуляй.