Сергей Чекмаев - Либеральный Апокалипсис

Культурная элита.

И все смотрят на нее.

— Как вас зовут?

А то ты не знаешь, подумала она и сказала:

— Оза.

Это имя она словила в прошлом году на одной из рок-тусовок, чего-то кто-то пел. Дебилы родители в свое время обозвали ее Катей. Отдельное им спасибо еще и за это. С погонялами типа «Катя» только путиноидам подмахивать.

— Аве, Оза, — непонятно прокомментировал другой поднебесный голос, похоже, не главный, дряблый какой-то, стариковский. Оза не знала, как реагировать. Но и никто не отреагировал. Стало быть, просто кто-то из умников в жюри решил повыеживаться, да попал пальцем в небо.

— Расскажите немного о себе, — сказал новый поднебесный голос. Низкий, прокуренный до сипоты, но явно женский.

Оза выдержала паузу. Потупилась, потом стрельнула глазами в сторону богов.

— Даже не знаю, что говорить, — ответила она. И добавила с хорошо отработанным девичьим придыханием: — Я еще так молода…

— Но вы сами зарабатываете себе на жизнь? — спросил главный голос.

— Конечно, но… Пока так, по мелочам. Вообще-то, я учусь.

— Где?

— Факультет этики и социальных коммуникаций Высшей гуманитарной академии Марата Гельминта, — просто сказала Оза. Она знала, что название уже само по себе звучит веско, и потому ни в коем случае нельзя было слишком уж оттопыриваться. А просто: вот, мол, я какая, и что тут особенного? — Второй курс.

— Студентка, — опять явно невпопад прокомментировал дряблый. Так мог бы базлать скособоченный, крошащийся от старости пластинчатый гриб. — Наверняка спортсменка. Красавица. Может, даже комсомолка?

Вот прикалывается, чмо, подумала Оза. И, демонстративно пожав плечами, отбрила, как умела:

— Я свободный человек в свободной стране. А идеологии несовместимы со свободой и общечеловеческими ценностями.

Из черного провала, будто обрушенные средней удачности броском, разрозненными кеглями вывалились хлопки.

— Браво, — сказал главный голос. — Как я погляжу, вам палец в рот не клади.

Оза выставила свой бесподобно длинный, изящный пальчик («У тебя музыкальные руки, тебе надо на пианистку учиться», — в последний год доставала дура-мать). Кокетливо помахала им в сторону белых пятен жюри. Потом медленно провела по губам язычком и сказала:

— А я пальцы в рот и не беру.

По ту сторону сияния председатель жюри, главный редактор мужского журнала «Man's хер-с», беззвучно хихикнул и, не в силах сдержаться, украдкой показал своей соседке, сильно пожилой эстрадной примадонне, мадонне и королеве, большой палец. Певица в ответ кивнула, соглашаясь; грузно колыхнулись, как два мешочка с йогуртом, ее испитые цельнотянутые щеки. Позади, во втором ряду, вполголоса бубнили каждый о своем стремительные властители дум. «Последний этап избрания мисс Прокладка Easy-Lazy стал заметным культурным событием столицы…», «…The impressive rise of peadorasable movements in free Russia…».

— Чудесно, — сказал председатель жюри. — Креативный класс должен пополняться талантливой молодежью. Хорошего слишком много не бывает… А вот скажите нам, Оза, что такое, по-вашему, свобода?

Оза давно знала, что ответит, если речь зайдет об этом.

— Свобода — это успех. А успех — это свобода. Чем человек свободнее, тем легче ему добиться успеха. А чем он успешнее, тем больше у него свободы.

— Похоже, вы очень мыслящая девушка, — прозвучало в небесах. — Кто ваши родители?

— Ну, отец у меня козел, я его уже совсем не помню, — с подкупающей честностью призналась Оза. — А вот мама… Знаете, что-то в ней такое совковое было. Сама не добилась в жизни ровно ничего, ишачила за гроши и злилась, злилась и ишачила… Но вот советы давать — это она могла по сто раз на дню. То делай, это не делай, то плохо, это нельзя… Совершенно не хотела видеть во мне личность. В конце концов я сгребла деньги, что в доме были, и ушла в свободное плавание. Всем, чего я добилась, я обязана только себе.

«Dig this nice pretty self-made pussy…» — слышалось за спиной у председателя справа. «Успех в таком кастинге — это не просто событие в жизни, это — вся будущая биография, это — судьба. Именно поэтому девушкам пришлось за последние дни пройти столько разнообразных тестов, — слышалось слева. — Наша очаровательная финалистка все их выдержала с честью…»

— Все же давайте надеяться, что ваша мама сейчас видит вас и гордится вами.

— Ну, наверное, хватит уже, — вполголоса сказал, наклонившись к председателю жюри, старый литератор. — Разболтался…

От одного лишь вида его скисшего лица с намертво пришлепнутой миной снисходительной мудрости потомственного интеллигента хотелось немедленно запеть «Мы сыны батрацкие, мы за новый мир…».

Он снискал когда-то авторитет вялотекущей антисоветской матерщиной в главных диссидентских изданиях и чуть позже — в них же, когда они чудесным образом обернулись прожекторами перестройки. Да так с тех пор и окопался на этой высотке культуры. Пока матюги многажды одобрял из телевизора сам культурный министр освобожденной России, литератор — тогда еще не очень старый — успел с небольшими вариациями несколько раз опубликовать воспоминания о том, как застойная цензура требовала от него в слове из трех букв хотя бы вместо «у» ставить многоточие и как он мужественно и бескомпромиссно, рискуя свободой, а возможно, и самой жизнью, сопротивлялся бессмысленному диктату. «Сотни миллионов жертв сталинских репрессий, говоря „Хуй!“ своим палачам в ответ на требования признаний, произносили это слово безо всяких там точечек! — рассказывал он в интеллектуальных телепередачах с такой уверенностью, будто сам был всеми этими палачами. — И я отвечал живодерам русской словесности так же!» «Оглянитесь вокруг, прислушайтесь, — говорил он недавно в интервью для „Би-би-си“. — Мы все-таки победили предрассудки. Какой яркой, какой богатой и свободной стала теперь народная речь!»

— Я стараюсь, чтобы наши зрители узнали о ней побольше, — капризно сказал председатель. Он очень боялся, что его раскусят. На самом-то деле он просто оттягивал неизбежное. Именно ему предстояло, протестировав трех финалисток, по результатам выбрать победительницу.

Нездорово раздобревшая королева покачала лохматой головой:

— Котя, прайм-тайм не резиновый. Девочка — прелесть, конечно, но очень затянула подъем. Закругляйся. До «Трех извилин» каких-то полчаса осталось, а в девять уже опять мы со следующей.

— Вы просто молодец, Оза, — принужденно сказал председатель в микрофон. — Ну, произнесите ваш слоган. Я уверен, вы его давно знаете наизусть.

— Конечно, — ответила Оза и слегка сменила позу — чуть согнула колено и выставила его перед другим скромно, как монашка.