В. Галечьян - Четвертый Рим
Пузанский был не один. Маленький седенький мужчина нахохлился напротив него в кресле и изучающе разглядывал грузного посланника из варварской Москвы.
— Мы обыкновенно хотим Россию вылепить по какому-нибудь диковинному историческому образцу, — втолковывал Пузанскому гость, даже не обернувшись к вошедшим, — а великие русские мыслители девятнадцатого — двадцатого веков Бердяев, Лосев, Антонов и другие давно осознали, что задача-то заключается в том, чтобы понять Божий замысел для нашей матушки-землицы. И все наши попытки сделать по-своему, не считаясь с волей Божьей, приводят к смехотворно-печальным результатам, а то и вовсе трагическим исходам.
В свою очередь Пузанский вельможно кивнул братьям на диван, после чего и незнакомец присоединился к приветствию. Отсевшие в конец комнаты братья невольно оказались привлечены к беседе.
— Согласен с вами, что в истории действует промысел Божий, но он реализуется через людей, и пусть человек безразличен Богу, сие не означает необходимости страдать второй век подряд. И сколько длиться сему? — не сказать чтобы очень горячо заинтересовался Пузанский.
— Истинно верны ваши слова, — обрадовался гость, — и народ как личность часто, как мы, скажем, в тысяча девятьсот семнадцатом и нынешнем две тысячи пятом году, стоит перед выбором и не всегда выдерживает испытания. Сегодня человечество уже окончательно осознало, что идет к своему концу, но при этом палец о палец не ударяет ради собственного спасения. Почему же ни один живущий не страждет делать выбор между добром и злом? Даже слаборазвитые страны третьего мира промеряют жизнь по западным стандартам. А Запад не может найти выход из трясины мамоны, потому что у него нет для этого духовной основы. Потребительская западная цивилизация, которую у нас отвергали еще двадцать лет назад, а теперь продались ей со всеми потрохами, выросла на чуждой русской душе религиозной основе. Например, у ряда протестантских вероисповеданий, таких, как кальвинизм или другие, не говоря уже о мормонах, существует учение о предопределении. Согласно ему, человеку уже при рождении уготовано, куда он попадет: в ад или в рай. И вы, конечно, понимаете, что там богатство — благо; соответствующим образом осуществляется и бронирование мест в раю, а долг человеческого бытия — приумножение капитала любыми средствами. Когда по Христу — понимаю, не мне вам говорить об этом, но не могу удержаться — легче верблюду пройти через игольное ушко, нежели богатому попасть в Царство Небесное.
— Вам будет весьма поучительно прогуляться по городу, — говорил незнакомец, вертя от рассеянности в руках свое пенсне. — Нет слов рассказать, как страдает душа русского человека от немецко-финского засилья. Мало того, что весь исторический центр от Финляндского вокзала до Василеостровского порта запродали на девяносто девять лет, так ведь и не пускают русского человека даже на Неву. Моя дочь говорит: «Папа, достань мне пропуск в Меншиковский дворец сходить, про который нам учительница рассказывала». Это моей-то дочке!
— Я бывал во многих европейских государствах, — отвечал раздумчиво педагог. — Если говорить о восточной Европе, то в ней полное засилье капитала. Но нигде я не сталкивался с ситуацией, чтобы весь город запродали в частное владение. Я в это просто поверить не могу.
— У вас есть пропуск? — спросил гость. — Я знаю, что есть. Я сам выписывал в канцелярии. Так вот представьте себе, если русский гражданин покажется в Петербурге на одной из улиц центра без такого пропуска, его немедленно выдворят, а при повторном заходе могут и в каталажку упрятать. В то время как иностранному подданному достаточно предъявить свой паспорт с визой въезда, и его тотчас оставят в покое.
— Но кто же работает в этом городе? Разве не русские люди?
— Да, но без права оставаться на ночь. А на производствах работают интернированные государственные преступники, что удобно иностранным акулам во многих отношениях, так как на ночь рабочих отвозят в загородные лагеря. Пользуются тем, что русский человек, воспитанный в национальном характере Православия, терпелив, ни на кого не смотрит свысока, доброжелателен и скромен, ко всем относится со смирением. Потому русские так уживчивы и всю жизнь ходили в учениках у варягов, византийцев, татар, хотя и ненавидели их, как завоевателей. Все было исторически объяснимо до преклонения перед немецким педантизмом вкупе со шпионажем и французской модой, когда со шляпками из Парижа протащили чуждые русской природе вольномыслие и «прононс». Теперь эти немецко-французские идеалы вдалбливают вперемежку с американским практицизмом. У нас все принимает гипертрофированные формы. Можно продать иностранной фирме дом под офис или участок земли под застройку, но продать Невский проспект — это национальное предательство и за это мы спросим!
— А вы не боитесь, что если и дальше все пойдет таким макаром, то и спросить будет не с кого? — поинтересовался Пузанский.
— Много держава прошла смут разных, но никогда народ не мог познать себя так глубоко, как теперь, никогда так не соединялась обостренная правда жизни со знанием и грамотностью, никогда и нигде в мире не ведали столь разительных контрастов в жизненном стандарте однородных слоев населения. Одиннадцать веков Православия заложили в России такой огромный источник духовных сил, какого нет нигде в мире. Вижу я, — вдруг вскричал Топоров, ибо это был именно он, — родник этот полный, прорывающийся.
С этими словами он вскочил с кресла и, истово крестясь, брякнулся на колени. Напряженную паузу прервал Луций, обратившись к выходящему из экстаза посетителю.
— Какой он, по-вашему, русский характер, я никогда не мог уяснить это. Нам в качестве примера приводили лежебоку Обломова, — осторожно выговорил юноша.
— Да, пожалуй, с примером можно бы и согласиться, — раздумчиво ответил Топоров, стряхнув с колен несуществующую пыль. — Вот только в Обломове главное-то не лень. Давно замечено, что это натура героическая, готовая жизнь положить за великое Дело, только вокруг, как сейчас, одни делишки. Если русские люди и ленивы, то только потому, что не видят великого долга перед Господом, Государем и Отчизной. Так ли было в средневековой России при общинном укладе, когда проблемы решались всем миром и народ процветал в единении с ближним и Всевышним?! Нет более государственного народа на свете, и в этом наше величайшее достоинство.
— И что, совсем не произрос в вашем городе российский предприниматель? — удивился Пузанский.
— В смысле предприимчивости, — презрительно ответил, словно плюнул, Топоров, — русский даст сто очков любому. Только противно оно государственному человеку, и потому не задерживается в душе истинного русака, для которого невозможно превратить всю жизнь свою в делание денег. Недаром в России были династии государственные, но никогда предпринимательских. Уж на что, казалось бы, крепкий, деловой, предприимчивый человек Потеряев, создавший первую перевозочную компанию еще в Ленинграде, выбивался из самых низов, из рядовых инженеров, а сын его транжирит деньги в Монте-Карло, а внук теперь стриптизует на сцене.