49 ночей в салоне «Камелия» - Сури Ко
Покхи и Сунджа резко вытерли слезы рукавами, почти сердито, словно не желая им поддаваться. Потом хозяйка салона, мелодично, будто напевая колыбельную, произнесла:
– Покхи, лети. Далеко и высоко. Лети так далеко и так высоко, чтобы тебя и видно не было.
– Ну вот… Стоит только мадам заговорить, и сразу потоп. Да, мадам.
Они смеялись, плакали, снова смеялись, и слезы, как это бывает, легко текли и у других. Чжина, наблюдавшая за ними, вдруг заговорила глухо, словно с комком в горле:
– Вот почему таким, как я, здесь хорошо. Тем, кто потерял память. Даже если просто наблюдать, кажется, будто тебя обнимают. Для меня салон «Камелия» – это безопасные, теплые объятия.
– Мм… как же хорошо, – пробормотала Ису, морща нос и улыбаясь. Хотелось бы, чтобы всегда было вот так: поплакать, посмеяться, а дальше – только хорошо. Навсегда.
И в этот момент все изменилось. Бари одним прыжком оказался на подоконнике. Его черная шерсть встала дыбом, и из горла вырвалось глухое угрожающее шипение. Следом раздался холодный, строгий голос Вону:
– Началось.
– А ведь так хорошо было… – тихо сказала Сунджа. – Если бы все осталось так навсегда… Свет исчезает.
Мертвые огляделись. Тишина. Ненормальная глухая тишина. Музыка, что до этого лилась из граммофона, оборвалась. Снег за окнами перестал бить в стекло. Окна больше не дрожали от ветра. Лес, море – все смолкло. Словно в мире нажали на кнопку «Отключить звук». Ночь стала густой, как вода с илом, и в неподвижном небе появилась странная, призрачная полная луна. Но она не сияла – ее словно затягивало в воронку. Луна крутилась, распадалась и исчезала, будто ее пожирала сама тьма.
Дуёль и Ису шагнули вперед, заслоняя остальных. Вону, подняв свои ярко-голубые глаза, смотрел прямо на небо. Бари оскалил клыки, его желтые глаза сверкали, как у хищника. Луна, похожая на гигантское око, уставившееся на салон «Камелия», моргнула и исчезла в самом сердце черной ночи. В салоне мгновенно погас свет.
– Не бывать этому! – властно, звеняще выкрикнула Сунджа. – Никто не имеет права утащить вас силой!
В темноте, наступавшей стремительно и бесшумно, взгляды мертвых дрожали, как огоньки свечей. Тела будто окаменели, слова застряли в горле. Страх скользнул по коже, впился, пробрал до костей, и тогда Вону, возникший ниоткуда словно тень, схватил Чжину за руку. Почти одновременно другие, не сговариваясь, протянули руки и сцепились друг с другом.
– Черная ночь, в которой гаснет весь свет, – прозвучал голос Сунджи, отражаясь эхом. – Скоро каждый из вас встретится с последним мгновением своей жизни. Остерегайтесь злой тьмы. Но помните, что тьма – это всего лишь закрытые глаза. Она не может причинить вам вреда. И главное, не забывайте: у вас есть место, куда можно вернуться. Оно здесь.
Ее голос рассыпался эхом. Тьма, пугающая, как кошмар, сомкнулась над мертвыми и поглотила их целиком.
* * *Пак Покхи (朴福希)
– Сдохни.
Холодный металл коснулся мужской шеи. Кухонный нож в руке Покхи без остановки мелко дрожал. Мужчина, еще не до конца протрезвевший, поднял на нее мутный взгляд. Темная однокомнатная каморка. Через проломленную дверь косо падал свет уличного фонаря. Все вокруг было сломано, изодрано, изуродовано. В углу, среди валяющихся бутылок от соджу, в одеяле спал младенец.
– Я тебя убью, – сказала Покхи. Ее искаженное от ярости лицо блестело от слез.
Мужчина криво усмехнулся:
– Мало тебя били, тварь.
Он уже начал замахиваться, когда глаза Покхи вспыхнули.
– Смотри внимательно.
Она резко полоснула себя по предплечью. Из длинного алого разреза тут же хлынула горячая кровь.
Кап-кап… Капли упали мужчине на лицо. Покхи прижала лезвие к его щеке, так что кожа побелела от холода стали, и прошептала:
– Не смей трогать моего ребенка. Мне больше нечего бояться. Если еще раз дотронешься до дочери, я перережу тебе горло. Я убью тебя. Найду хоть на краю света и убью медленно, болезненно. Пока ты дышишь, не смей нас искать.
В ту же ночь Покхи, закинув ребенка за спину, исчезла во тьме. Она слизнула кровь с тыльной стороны ладони. Соленая. По запаху как рыбный смрад, который, казалось, въелся в ее кожу с самого рождения. Под гнетом властного отца в доме, где росли старшие братья, Покхи работала с тех пор, как научилась ходить. Помогала матери на рыбном рынке: зимой в лютый холод перебирала и развешивала сушеную рыбу, отчего маленькие пальцы немели и трескались до крови. Тогда она так же украдкой слизывала кровь с рук и продолжала работать, ведь после этого можно пойти в школу. Дорога через перевал к школе была самым счастливым временем.
В классе, где детей было как ракушек в ведре, Покхи всегда училась лучше всех. Но когда она кое-как окончила среднюю школу, отец перевернул стол со словами, что девчонке, мол, учеба ни к чему. Он собирался отдать ее в служанки в «приличный дом», как и старших сестер. В день выпуска учитель пожалел ее и сказал:
– Покхи, если тебе станет невмоготу и ты снова захочешь учиться, приходи ко мне. Женщина имеет на это право.
Покхи потрошила рыбу, сушила минтай, таскала ящики и складывала деньги в копилку. Она рано поняла: в этом мире деньги решают все. Когда копилка наполнилась, она побежала к учителю.
– С этими деньгами я смогу учиться? Я так этого хотела, даже когда перебирала рыбу, думала об учебе.
Тот уговаривал родителей долго и терпеливо. Говорил, что Покхи умная, что есть школы при фабриках, где дают общежитие, кормят, платят стипендию, что днем она будет работать, а ночью учиться, что времена меняются, что даже девочка может стать опорой семьи. Он стал ее спасением. Так Покхи поступила в техническую старшую школу. У нее была всего одна пара обуви и одно пальто, которое она стирала и сушила снова и снова, но учеба подарила ей самые счастливые дни в жизни.
Приходилось нелегко. Днем – фабрика, синий рабочий комбинезон, пыль, пот, бесконечные часы у станка. Ночью – уроки. Тело валилось от усталости, веки слипались, но возможность учиться казалась счастьем. Преподаватели,