Анна Кирьянова - Охота Сорни-Най [журнальный вариант]
— Не страшно вам тут одной жить?
— Страшно, как не страшно! — ответила охотница. — Людишки все передохли, пропали, одна я осталась. Две зимы назад все подохли.
— А что произошло? — включился в беседу Егор Дятлов, забыв про остывающую добавку, заботливо положенную ему Раей.
— Подохли, да и все тут, — мрачно ответила женщина, выливая в глотку остатки чая. — Еще чаю возьму, хорошо?
— На здоровье! — ответила Люба и принялась наливать новую порцию крепкого напитка в бездонную емкость.
Вогулка стеснительно потянулась за сахаром, который ей предупредительно подвинула Рая, стараясь, чтобы Егор заметил ее щедрость и вежливость. Степан так и впился глазами в плоское, казавшееся равнодушным, лицо охотницы, отметив, что в глубине ее глаз мелькнул страх; мелькнул и тут же пропал.
— Заболели, что ли, они? — предположил Женя Меерзон, а Толик Углов моментально похолодел от ужаса: вдруг тут прошла страшная зараза, неизлечимая инфекция, которая сейчас погружается все глубже в организм Толика, приговаривая его к неизбежной гибели в этом угрюмом северном краю.
— Не заболели, а передохли, — сухо сказала вогулка. — Прогневали батюшку-медведя, вот и померли. В один день все и передохли, и молодые, и старые. Ходили куда не надо, делали что не надо, говорили что не надо. Ходили за перевал, с каторжанином, бабу искать.
— Какую бабу? — так и впился в вогулку Егор Дятлов, несмотря не предостерегающие взгляды Степана. — Золотую Бабу, про которую легенды тут ходят, сказки всякие?
Хозяйка решительно отодвинула кружку и встала, отошла к печке, отвернулась от гостей. Всем своим видом она показывала, что не желает поддерживать разговор на неприятную и опасную тему. Степан решил пока обождать и не тревожить и без того напряженную женщину. Но Егор с упорством молодого бульдога привязался к охотнице:
— Значит, эта Золотая Баба на самом деле существует? А какой это каторжанин? Беглый преступник, что ли, из лагерей?
— Из лагерей… — эхом отозвалась вогулка, стуча чугунком, тыча кочергой в топку печи. — Всех сманил, увел, водки принес много-много, а потом все и подохли. Никого не осталось. Здесь в каждой избе семья жила, всех не стало. И мой хозяин с ними ушел. Его-то я потом в тайге закопала, чтобы звери не съели, а других… пусть себе лежат.
Ребята пораженно молчали, слушая страшные речи вогулки. Ничего себе — она сама похоронила мужа, а другие трупы так и остались лежать в лесу. Никакой тебе милиции, следствия, никто никого не ищет…
— А каторжанин-то вовсе сгинул, — удовлетворенно продолжала хозяйка, подкидывая дрова в печь. — Съела его Баба, вот что. Шаманы говорили — нельзя ходить на перевал, только они могут туда ходить, на Сяхат-Хатыл, носить жертву. За водку соседи сгибли, а каторжанин — золотишка хотел.
— Ужас какой, — пробормотал Женя Меерзон, поправляя очки.
Он побледнел и вздрогнул и тут же тайком оглядел товарищей — не заметили ли они его испуга? Но все были встревожены, и каждый чувствовал почти то же самое, что и Женя. Приятное расслабление от тепла, еды и отдыха исчезло, сменившись тревожной напряженностью и страхом. Только Егор Дятлов чувствовал азарт исследователя новых земель да Степан Зверев профессионально анализировал полученную информацию. Степан попытался снова вывести вогулку на разговор о происшедшем несчастье, но она упорно отмалчивалась, отворачивая плоское темное лицо. Она молча жевала кусок хлеба, глядя куда-то в угол, заросший мхом и паутиной с незапамятных времен, сама казалась древним изваянием, каким-то тмутараканским идолом, грубо вырезанным из дерева. Было ясно, что больше она не скажет ни слова по поводу случившейся трагедии. Степан решил прекратить ставший бессмысленным допрос, свернул цигарку и вышел из избы покурить и обдумать услышанное. Девушки мыли посуду, нагрев в чугунке воды, парни выходили покурить на мороз, а заодно — справить кое-какие дела перед новым переходом. Когда с посудой было покончено, Люба подсела к хозяйке, держа в руке небольшой блокнот:
— Вы так хорошо по-русски говорите… Скажите мне несколько слов по-вогульски, я запишу. Мы потом местный фольклор отдаем в университет, филологам. Да и мне интересно. Вот как по-вашему будет…
Хозяйка охотно стала говорить странные короткие слова и тут же переводить их на русский язык, явно обрадовавшись перемене темы. Люба старательно записывала, выводя аккуратные круглые буквы совсем еще детским почерком. Вогулка тыкала пальцем в куски серого хлеба на столе — “нянь”, хлеб. Рая в душе корила Любу-выскочку за новую попытку привлечь внимание к своему уму и серьезности — эх, сама она не догадалась вот так чинно сесть на лавку, строго поглядывая на всех, записывать очиненным химическим карандашом слова древнего языка. Егор обязательно посмотрел бы на нее с уважением, как смотрит сейчас на белокурую красавицу Любку с ее выпендрежным блокнотиком! Пока ребята собирались, переобувались, поправляли одежду, Люба успела записать немало слов. А напоследок вогулка сказала:
— Еще запиши “я”. Значит — ручей. И лучше к ручью не ходи, там земля мертвецов, живым там делать нечего, поняла? Я — ручей, а где ручей, там и смерть ходит.
Девушка послушно записала слово и перевод, а потом захлопнула книжечку, в которой были собраны глупые и смешные студенческие походные песни, отрывки лирических стихов и мудрые афоризмы, прочитанные в различных книгах. На душе у нее стало вдруг тяжело и темно; она встала и тоже торопливо собралась, поблагодарив гостеприимную хозяйку.
— Так нету водки у вас? — с тоскою спросила женщина у туристов, уже готовых продолжать путь.
— Нет, водки нету! — ответил Степан. — А вот консервов мы вам оставим, и кильку в томате, и тушенки пару банок, и вот баночку сгущенного молока. Кушайте на здоровье, спасибо за гостеприимство!
Довольная вогулка прибрала драгоценные банки, липкие от солидола, и вышла провожать гостей на порог своей вросшей в казавшиеся вечными снега избушки. Вокруг царили мороз и тишина, нарушаемые все тем же скрипом амбарной дверцы. Мертвое селение было так мрачно, что у многих туристов защемило сердце от непонятной тоски и грусти. Ребята встали на лыжи и на прощание помахали охотнице, начиная новый переход к лесу, на опушке которого и решено было строить лабаз. До конца зимнего дня оставалось не так уж много времени, поэтому следовало торопиться. Рюкзаки немного полегчали, однако в пути каждые сто граммов — уже лишний груз, так что ребята почувствовали себя свободнее. Снег завизжал, проломилась корочка наста, лыжники двинулись вперед, оставляя за спинами сумрачные домишки, хозяева которых незавидным образом расстались с жизнью. Ребята отчего-то пошли очень быстро, почти побежали, так что запыхались, но даже не подумали замедлить шаг. Им хотелось как можно быстрее покинуть это печальное место.