Марина Струк - Мой ангел злой, моя любовь…
— Помоги тебе Бог, Andre, мой милый, — прошептала Софи и подумала невольно: «Помоги Бог всем нам, живущим под этим небом на землях Милорадово… ибо без помощи твоей, Господи… без помощи…!»
Глава 45
— Lilas, ma chere, [641] — мадам Элиза показала рукой на атласное платье, которое лежало сред прочих на кровати Анны. — Вполне неплох выбор для бала. А поверх чехол из газа… вон тот с крупной вышивкой по подолу. И к нему будет хорош веер, что ты выбрала.
Анна с легким щелчком сложила веер из крупных белоснежных перьев, который когда-то привез в подарок брат из Петербурга, куда ездил по вызову императора его генерал. Она превосходно разбиралась в интонациях и мимике лица, приучилась за эти годы игры, которую вела с окружающими ее на балах, раутах, прогулках, светских визитах. Но более всех она научилась читать настроения тех, кто был подле нее чаще остальных. Вот и ныне без особого труда разгадала, что мадам Элиза не совсем довольна.
— Вам не по нраву платье? — легкий вопрос, который прояснил бы для нее многое ныне. Мадам Элизе могло не понравиться, что Глаша по распоряжению Анны сняла все кружево с сиреневого атласного платья, убрала всю лишнюю отделку для того, чтобы платье казалось новым. Оттого вырез стал выглядеть еще глубже, а плечи были почти обнажены — довольно смелый наряд для девицы. Хотя, пожала плечами Анна, разве ж девица она в ее-то годы? Скоро и до «кандидатки» [642] недалеко. А в этом возрасте уже глупо носить только белый цвет на выход, совсем не по годам.
— Платье? — переспросила мадам Элиза, а потом покачала головой. — Мне не по душе все происходящее ныне en gros [643].
— Знать, вы тоже полагаете, что я должна была быть тихой, сидеть в уголке и не привлекать внимания лишнего, как убеждала тетушка? Или вообще отказаться от приглашения, быть может? А я буду привлекать к себе внимание! И буду петь, коли решила! Я уже сказала Софи о том, она обещалась давеча похлопотать. Я переговорила с Павлом Родионовичем.
— Зачем тебе это, дитя мое? Неужто мало горестей и слез? Я боюсь, что ты, как Полин… сожжешь себя без остатка, поддаваясь своему безумству, — прошептала мадам Элиза. — Ведь есть же определенность… Есть путь, по которому грех не пойти.
О да, чуть не рассмеялась Анна нервно и зло. Есть такой путь. Тетушка о нем проговорила почти весь день, который провела с Анной по приезде в Милорадово, и даже после. Она привечала князя сверх меры, как привечают нареченного, посему обязана принять во внимание, что только его кандидатура и есть для обдумывания ее будущности. Она обязана выйти замуж за князя этой осенью во спасение собственного доброго имени и имени всего рода.
— Довольно я терпела, — резко бросала словами Вера Александровна во время этого тяжелого для всех — ее самой, Анны и сидящей тихонько в уголке гостиной мадам Элизы — разговора. — Довольно я терпела твои вольности! Ты совсем забылась, Аннет, что тебе пристало, а что ни под каким предлогом и ни при каких обстоятельствах не может быть сделано. Ты пустила князя к себе в дом. В отсутствие старшей родственницы. Более того, ты приняла от него подношения! Ты понимаешь, к чему это обязало тебя?
— Я ничем не связана с его сиятельством и не имею ныне ни малейшего для того желания, — ответила Анна твердо, хотя внутри все так и дрожало от этой суровой, но вполне справедливой отповеди.
— Ты уже сделала это, принимая его! Наедине! Да еще так! — казалось, тетушку хватит удар при этих словах. — Довольно игр, Анна. Ты уже не столь юна, чтобы не понимать их последствий.
— Вы правы, ma tantine, правы во всем, — склоняла голову покорно Анна. — Более не будет никаких игр.
И Вера Александровна впервые улыбнулась с явным облегчением в глазах, полагая, что одержала верх в той дуэли, к которой готовилась за время своего путешествия из Москвы. Думая, что Анна сдалась перед напором ее доводов и убеждений.
— Я рада, ma bonne [644], что ты признала мою правоту. Нынче же прикажем Глаше и Ивану Фомичу паковать то, что тебе понадобится по первым дням. За остальным после пришлем. Мы все вместе поедем в наше имение под Калугой, а после и в Петербург. И даже мальчик, ma chere. В конце концов, не мне решать его судьбу дальнейшую по осени. Полагаю, что ты пожелаешь оставить дитя при себе по-прежнему, по твоему упрямству. Хотя я бы советовала тебе подумать о том хорошенько. В мужа ведь дом войдешь… будет ли он рад такому дару невольному? Насколько я осведомлена, его сиятельство…
— Madam ma tantine, ça suffit! S'il vous plaît, ça suffit! [645] — вдруг прервала ее речь Анна, и Вера Александровна даже на миг дара речи лишилась от подобной дерзости. — Я понимаю, вы искренне убеждены, что его сиятельство наиболее предпочтительная кандидатура для моей будущности. Я и сама была убеждена в том еще недавно. Но, мадам, я не могу… я просто не могу стать его супругой.
— Разве у тебя есть выбор, ma chere? После всего, что сотворено тобой. После того, что позволила думать, — холодно осведомилась Вера Александровна, разозленная упорством Анны.
О Бог! Неужели она не видит всех преимуществ брака, который предлагался ей? Ведь судя по тому, что узнала в Милорадово Вера Александровна, она ошиблась в Москве, когда так спешно открыла Оленину планы князя Чаговского-Вольного в отношении Анны. Коли б было что, то мадам Павлишина тотчас проведала бы. А так… За месяц проживания бок о бок в одном имении — il n'en est rien [646]! Только себе боль сердечную заработала да мигрень из-за переживаний…
И потом — Анна ничуть не переменилась, как обратила внимание на прогулке Вера Александровна. Сперва, верно, была тиха на удивление, и глаз не поднимала лишний раз, но чем дальше отъезжала от Милорадово их коляска, тем больше менялась Анна. Она уже не скрывала своей радости от ветерка, бьющего ей в лицо, засверкали глаза, расправила плечи и спину и привычным уже Вере Александровне взглядом («вон я какая, смотрите-ка на меня») то и дело окидывала едущих вровень поезду из колясок всадников.
Даже Софи, сидящая возле той, отчего-то стала взбудораженной этой поездкой, отбросив привычное спокойствие и степенность. Они вместе рассмеялись, когда ветер, будто играя с Анной, сбросил у нее шляпку с головы, ленты которой та ослабила. Катиш же была хмурой и неразговорчивой по обыкновению, только краснела, когда встречалась ненароком взглядами с кем-то из всадников, то и дело бросающих взоры на их коляску. Вера Александровна понимала, что она может быть не в духе еще и от того, что та, которую Катиш полагала своей близкой подругой, ныне подле Анны, и, судя по виду их, тем было вполне достаточно общества друг друга.