Новая хозяйка старой фабрики - Елена Александровна Романова
Его голова должна была быть холодной, а сердце предано Нивару.
Но сейчас все это пустое.
Я виновен в его смерти, потому что жаждал и приближал ее. Я звал ее, как старую знакомую. Но я скорблю вместе с тобой, Ив. И теперь я буду предан тебе, как был предан твой муж. Я найду его тело, пусть даже мне придется лично отсмотреть каждого павшего воина. Я привезу его в Нивар и предам земле с почестями. Я буду оплакивать его, как собственного брата».
Я вскочила на ноги и подошла к огню. Он едва томился в очаге. А вот в душе у меня разгорелся целый пожар.
Бросила в огонь письмо и смотрела, как оно превращается в черный пепел.
— …гори в аду.
Озябла.
Провела по плечам.
В душе все выгорело, как и это письмо.
Моя любовь могла сжечь меня саму так же быстро, но было то, что держало — ребенок, который возьмет лучшие черты Кристиана Корнуэлла. Его дочь или сын…
Я подумала о Дотсе Старшем.
Этот пес, как воплощение души его хозяина, умер и зарыт под землей.
Прикрыла глаза, и из-под век покатились слезы.
— Я думаю, Нивар заключит мир с Варной, — сказал Дэйм. — Кристиан сделал все, чтобы мы стали сильнейшей военной империей. Его ружье никто не превзойдет. Оно легкое, с быстрой перезарядкой и бьет прицельно. Он передал свои новые наброски. Придумал бумажный патрон.
— Дэйм, — остановила я его. — Спасибо.
Руки сами прижали письма к груди.
Мне хотелось прочесть их. В одиночестве.
Я прошла мимо графа, взяла фонарь и вышла на улицу — в лицо ударил ветер с ароматом костра. В отдалении послышались смех и голоса. А я ощутила безумное одиночество.
Нет, я не была одна. У меня есть Мариса, Таша и ее сын, Маршалл и Радим… Дотс. Я знала, что преодолею все на свете. Но я ничего не хотела без Корнуэлла. Все становилось пресным.
— Ты жив, — процедила я упрямо. — Жив. Только попробуй умереть.
Села на завалинке у сарая.
Ветер был зябким и обжигал пальцы.
Я поставила фонарь рядом и вскрыла первое письмо.
«Я всякий раз выбираю тебя, Ив.
Я не стал другим.
Кристиан Корнуэлл все еще грешен. Но вопреки этому, я выбираю тебя».
Никаких приветствий, он просто писал то, что хотел. Что казалось ему важным.
«Я скептик, Ив.
Что значит «любовь»?
Женщины не знают и близко, что это такое. И ты все еще слепа, моя маленькая стерва.
Я не скажу, что я влюблен. Это ложь, и ты понимаешь. Я испытываю к тебе больше, чем вмещает это слово. Оно — ничто. Просто звук. Созданное дураками и поэтами. Я не люблю тебя, Ив. Я тобой дышу. Живу. Я горю в агонии, когда ты далеко. Но в еще большем аду я пребываю, когда ты рядом.
Я пьян, наверное.
Так давно не держал тебя в руках. Это кажется мне большей несправедливостью, чем вся моя предыдущая жизнь.
Проклятье. Я не то хотел сказать тебе…
Бернское сукно выдает более того, что я ожидал. Ты покорила двор и вызвала к себе гнев. Магистрат и вся императорская свора с опаской следят за тобой. Не подпускай к себе никого из них. Не уезжай из Фавры. Будь осторожна, Ив.
Пиши мне. Я жду твоих писем».
Руки задрожали.
Он ждал моих писем, которых не получил. Ни одного. От этого мое сердце облилось кровью.
— Ты только вернись, Кристиан. Пожалуйста. Только вернись. Я покажу тебе, что значит любовь. Вот увидишь… Я знаю, что это такое.
Глава 63
Ожидание свелось к вечности.
Успех бернского сукна и правда не остался незамеченным. Мой дядюшка Фердинанд вскоре прислал в Фавру сына для обучения. Двоюродный брат не пожелал идти в солдаты, а посему явился получить назначение на мою фабрику управляющим. Разумеется, с просительным письмом, в котором дядюшка перечисляет, как много сделал для меня в прошлом.
В виду заслуг дяди Фердинанда, я братца, разумеется, взяла. Но пусть простят меня аристократические корни, только помощником смотрителя.
Фавра становилась государством в государстве. Исчезли императорские гвардейские подразделения и офицерские гарнизоны, им на смену заступили наемники, нанятые Корнуэллом. Как он и просил, на их содержание я не скупилась. Собственное крошечное войско делало меня полноправной хозяйкой этих земель.
Когда к грохоту моих машин привыкли, а производство наладилось, горожане стали воспринимать меня спокойнее. Правда, пришлось начать светскую жизнь, дабы убедить всех, что я не чудовищная ведьма, которая запускает паровые станки с помощью дьявольской искры.
Эмансипация женщин все еще оставалась камнем преткновения. Каких только анонимных эпиграмм не выпускали обо мне в газете, и в итоге измазали дерьмом двери моей фабрики.
Пришлось даже разбираться с мужем, который поколотил жену за ее приверженность к моим идеям.
Какой бы хваткой я не была, но оказалась бессильна против веками устоявшейся модели: женщина зависима от мужчины. Последние ничуть не хотели терять свою власть над женами.
Единственное, что примеряло и располагало общество ко мне — мой муж и беременность от него. Я носила в себе маленького Корнуэлла. Возможного законного наследника всей Фавры, и мне спускали с рук, что я по-женски творю дичь, по их разумению.
К плохому поведению относилось все: поехала одна в санях или верхом, управляя лошадью — дерзость и распутство, спорила с мужчинами — неслыханная наглость, отчитывала их почем зря — провокация! В то, что я сама занималась делами, не верили до последнего. Они полагали, что Маршал или Ксавьер руководят мной, как куклой.
Восстановление Обережья стало для меня интересным проектом. Я понимала, что на это уйдет много времени. Но еще