Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой - Ирина Чеботарь

Дом Рамира стоял на обрыве, внизу простирался Хаджибейский лиман, вдоль которого бежала лента шумной автострады. Тяжело гружённые грузовики с головокружительной скоростью везли свои грузы в Одессу и из неё. Внизу разворачивалась суетная картина, однако, вершина поражала своей отторженностью от видимого вокруг продуманного и хорошо организованного движения.

Войдя в открытую калитку, я лишь на мгновение задержалась, чтобы привести мысли в порядок. Во дворе полным ходом шла подготовка к похоронам. Те же приглушённые голоса и, отчего-то, виноватые лица.

Меня саму на похоронах посещает чувство вины.

Но почему?

Потому ли, что не я умерла, или от осознания факта, что не достаточно глубоко скорблю? Но сейчас всё было иначе, в моей семье тоже горе, я по эту сторону скорби, где остановлены часы и занавешены зеркала. Для нас, тех, кто застрял здесь, между жизнью и смертью, время больше не движется, мы боимся смотреться в зеркала, подозревая, что, приподняв завесы, не найдём за ними своих отражений.

Я двигалась к входу, слева от которого к стене была прижата крышка гроба, оббитая багряным бархатом. На козырьке трепыхалось вышитое полотенце, завязанное крупным узлом.

Никто не обращал на меня внимания. Шагнув через порог, я ощутила запах тлеющих свечей, формалина и увядающего праха.

Монотонный старушечий голос бубнил молитву пискляво и противно. Я пошла на этот звук. В полумраке комнаты белело пятно — гроб и его страшное содержимое.

Лицо Рамира потемнело и осунулось, лоб пересекала лента с какими-то православными символами, из восковых рук торчала во много раз скрученная свеча, на груди покоилась иконка.

В углу я разглядела согбенную фигурку тёмной старушки, на моё вторжение она никак не отреагировала. Во всех концах комнаты выделялись мрачные силуэты венков, помпезных и скромных, увитых траурными лентами и без перевязей с трогательными посланиями.

На журнальном столике, укрытом ажурной скатертью, поблескивал поднос со свечами, воткнутыми в соль. Их бледное сияние отбрасывало след на все окружающие предметы, мне показалось, что призрачный свет пробежался даже по моему оголённому сейчас сердцу.

В блюде рядом с подносом громоздились сладости. Никогда не испытывала такого отвращения к конфетам. По всему столу валялись беспорядочно разбросанные купюры. Порывшись в сумке, я положила на скатерть две бумажки.

На подгибающихся ногах приблизилась к гробу. Всмотрелась в красивое ещё лицо человека, погубившего мою сестру.

Кто же ты? Тёмный ли гений? Или блик света, подаренный человечеству? Я не разглядела тебя, а вот Надя поняла и прониклась твоей идеей. Если б знала она, чем всё закончится, остановило бы её это страшное знание?

Ответ пушечной канонадой разорвал мой мозг — НЕТ.

Рука об руку она пошла бы с тобой до конца, безнадёжно влюблённая и осознающая всю бессмысленность своего безответного чувства.

А, может, всё же был смысл?

Пойму ли я когда-нибудь, в чём его составляющая. Может, в том, чтобы разрушить и мою жизнь, и Сашину, и жизнь наших родителей?

Оправится ли мама от удара? Сможет ли папа пережить ещё одну потерю? А главное, почему, проснувшись сегодня утром, я поняла, что больше не принадлежу себе?

Веки Рамира не дрогнули. Он никогда не ответит на мои вопросы. Он ушёл и забрал с собой мою сестру. Я присела на кушетку (по традиции полагается немного посидеть возле покойника), я никуда не спешила.

Псалом номер какой-то, произносимый скрипящим ломким голосом, не давал сосредоточиться на своих чувствах и ощущениях, прокрадывался через уши в мозг, и всё внутри начинало трепетать от безотчётного страха.

Старуха ликовала, то ли восхищаясь бессмертными строками царя Давида, то ли торжествуя над хладным прахом поверженного героя — дорогу молодым. Как бы там ни было, с каждой минутой её мерзкое сипение становилось всё более угрожающим. Ещё мгновение и она зарычит. Пожалуй, я засиделась.

Я тихо приподнялась, молельщица замолкла, всклоченная голова медленно повернулась, из-за плеча блеснули две злобные щёлки глаз. Мне показалось, она подобралась вся для прыжка. Я покачнулась, и картинка тут же сменилась — снова, как пожёванная плёнка, полились псалмы, а в комнату вошла женщина, та самая, с которой я столкнулась в морге. Незнакомка воткнула в соль свежие свечи, потушила огарки, подсыпала конфет в блюдо.

Где же я её видела?

О Боже!

Я шумно вздохнула, замолкла, старуха запнулась, женщина подняла на меня покрасневшие глаза.

Это же видение из моего сна, навеянного дольменом!

Разве возможно забыть её нереально роскошную косу, а взгляд?! Как же так?! Мой сон материализовался?

Значит, я видела жену Рамира.

Она растерялась, кулёк с конфетами раскрылся, сладости шумно посыпались на пол. Старуха с жадностью ловила каждый вздох наших лёгких.

А вот и он, тот, кто принял из моих рук книгу. Мал ещё, но вполне узнаваем. К матери подскочил испуганный отпрыск (вылитый Рамир), заметив её испуг и замешательство, покраснел, задёргал ручками и заорал, доставив молельщице несказанное удовольствие и ещё больше выбив из колеи свою родительницу. Пока женщина успокаивала ребёнка, я ретировалась.

Я не шла, а бежала по незнакомой улице.

Ну зачем я явилось в это убогое жилище цыгана? Чтобы ещё раз убедиться в его, Рамира, смертности? Увидеть его жену, ту, что должна была лежать сейчас вместо Нади? На самом деле, это было не самое ужасное из увиденного и прочувствованного. Даже жуткая старуха не напугала меня так сильно, как воскресшее воспоминание.

Да. Да. Сон. Мой сон.

Женщина и ребёнок существуют. И тьма, что вилась вокруг них, на месте. Как ни странно, но Псалтырь не испепелил её узловатые, покрытые глубокими морщинами дряблые пальцы. Все персонажи налицо.

Нет.

Кое-кого всё-таки не хватает. Того, кто воткнул нож в моё тело. Я напрягла память. Это ведь был Саша. Я не видела, как оно произошло, но удар пришёлся именно с той стороны, где стоял мой суженый.

Ряженый-суженый, приходи ко мне ужинать…, яд не забудь прихватить.

Дольмены предупреждали, а я не вняла, не поняла, не оценила. Нет, я не справедлива. Саша тут не при чём. Так или иначе, нашим отношениям конец. Они будут заколочены и зарыты в землю вместе с телом моей сестры.

Не знаю, почему я пишу всё это? Легче не становится. Но руки сами тянутся к ручке и дневнику. Я обязана дописать окончание истории и закрыть дневник. На этот раз навсегда. Это, так сказать, последний аккорд. Завтра начнётся совсем другая песня.