День правды и лжи - Мари Вудс
Я почувствовала, как холод заструился вдоль позвоночника — речь шла об Истинной смерти. Я и сама чувствовала, что ему туда нельзя. В Доме Эгерий и мои способности обострялись.
— Получается, мне нужно идти одной? — просила я, раздумывая над услышанным и пытаясь понять, что я об этом думаю.
— Тебе? — Кассита посмотрела на меня так, словно я спросила что-то дикое. — Тебе тоже туда нельзя! Ты оттуда не вернёшься!
— Да ты издеваешься! — вскочила я, сжимая ладони в кулаки. Моё терпение на этом закончилось. — Нам нужно на Остров, а ты говоришь, что ни он, ни я туда не можем пойти! При этом ты даже не можешь посмотреть моё будущее!
Кассита тоже поднялась и посмотрела на меня исподлобья, наклонив голову вперёд, словно готовясь к атаке. Гордыня была её слабым местом.
— Мне не нужно смотреть, Кайла! Я знаю! — отрезала она. Было видно, как дёргается мышца на её скуле, выдавая кипящее внутри возмущение. — Ты оттуда не вернёшься!
— Ну и почему? — намеренно лениво поинтересовалась я, натягивая сапоги и наблюдая, как Кассита вздёргивает подбородок, словно собирается сказать что-то такое, против чего у меня не найдётся аргументов.
— Потому что ты никого не любишь!
Я удивлённо моргнула, не понимая, какое это вообще имеет отношение к делу.
— А это тут причём?
— Я… я не могу сказать… — замялась Кассита с таким видом, словно она и так сказала слишком много, чем вывела из себя меня ещё больше.
— Отвечай чётко! — рыкнула я. — Не можешь говорить словами — просто кивай или качай головой! Я погибну там?
Кассита медленно покачала головой.
— Не погибну, но и не вернусь? — подняла я в недоумении бровь.
Она кивнула, а я посмотрела на Сайласа. Он тоже слышит этот бред? Мне хотелось много чего сказать, но слова застыли в моём горле, потому что по щекам Касситы покатились слёзы — горькие, отчаянные. Настоящие.
— О, Кайла! Пожалуйста, не ходи туда! — простонала она, обвивая руками мою шею и громко рыдая. Её плач разносился в тишине дома, отражаясь от стен и обступая меня со всех сторон. Кассита была прекрасным деморализатором — её можно было разливать по бутылкам и раздавать врагам.
Когда её рыдания наконец утихли, я аккуратно отцепила её руки от своей шеи и сказала строго:
— А теперь послушай внимательно! Ты будешь в порядке! Я переписала этот дом на тебя и оставлю тебе приличную сумму в эламрасских квартах, так что ты не пропадёшь.
Кассита резко подняла на меня глаза, полные упрёка.
— Кайла!
Я не дала ей продолжить.
— И ещё, — добавила я, — может, после этого ты перестанешь плакать обо мне. Я никогда не сделаю того, на что ты надеешься. Давно следовало тебе это сказать, но я не хотела поднимать эту тему. А теперь говорю: я не стану просить его об этом, даже разговор заводить не буду. Я уже говорила с ним, и он дал мне ясно понять, что больше к этой теме возвращаться не следует. Так что на меня не надейся! И даже если ты используешь Обет, это не поможет. С ним это не сработает!
Кассита обиженно поджала губы, смахивая ладонью слёзы.
— Если ты думаешь… — начала она, но я покачала головой.
— Я ничего не думаю. Я просто делаю то, что должна. Не плачь обо мне, если я не вернусь. Твои слёзы мне не помогут. Просто обними меня — ты же знаешь, я не люблю прощанья.
Кассита сжала губы, продолжая всхлипывать, но всё-таки шагнула ко мне и обняла, цепляясь пальцами за моё платье, словно пытаясь удержать меня, не дать уйти.
— Кайла… — снова начала она дрожащим голосом, но я только покачала головой, отстраняясь.
Сайлас молчал, наблюдая за нами. Когда я повернулась к нему, он кивнул, давая понять, что готов идти.
— Документы на дом заберёшь у адвоката, — бросила я на прощанье, спускаясь по лестнице. — А деньги у Фалько.
— Это всё, что ты мне скажешь?! — взвизгнула Кассита, сбегая за мной следом. — На прощанье!
— Ну… я сделала для тебя всё, что могла, — пожала я плечами, — и я уверена, что ты не пропадёшь! Ты же жила без меня столько лет…
Кассита снова всхлипнула, но Сайлас открыл передо мной дверь, и я выскользнула наружу. Раздражение во мне кипело, заставляя кровь обжигать артерии. Воздух вокруг дрожал, как обычно, когда я не справлялась с концентрацией эмоций.
Меня всегда интересовало, как людям удаётся не сойти с ума, прощаясь? Я ненавидела такие моменты, потому что они являлись самым ярким маркером того, что надежды не осталось. А надежда была топливом, которое двигало мой мир. Без неё силы покидали меня, словно на дне бака отвинтили сливной кран, а я не была готова к такому стремительному опустошению.
Сайлас подошёл ко мне сзади, и его руки мягко, но уверенно обняли меня, притягивая ближе. Сильные. Успокаивающие. Я не отстранилась, чувствуя, как его спокойствие передаётся мне, и эмоции отпускают. Он не задавал вопросов и не давал советов — просто стоял рядом, позволяя мне опереться на его силу.
Далёкий шум города служил фоном для тишины. В кофейне в конце улицы ещё не погасили свет, и он ложился на снег ровными квадратами тепла. Запах печного дыма поднимался к звёздам, блестящим сквозь пелену облаков. Я впервые в жизни позволила себе просто стоять, зная, что меня держат.
Через время Сайлас зарылся лицом в мои волосы, втягивая мой запах, и немного отстранился — у его сдержанности имелся предел, и он был на исходе.
— Хочешь выпить кофе? — наконец спросил он, спускаясь с крыльца и протягивая мне руку, чтобы помочь сойти.
Кажется, это называется сингулярность — точка, в которой привычные законы перестают работать. Так называемая «точка невозврата». Например, позволить взять себя за руку, переплести пальцы со своими и идти сквозь мягкий полумрак по хрустящему снегу к уютному кафе, надеясь выпить кофе. Сидеть в тепле полупустой кофейни, греть руки о чашку и смотреть, как свет жмётся к стёклам, не желая расплёскиваться в холодный сумрак. И изредка улыбаться, глядя друг на друга просто потому, что мы пока живы и можем.
— У меня есть другой вариант, — наконец сказал Сайлас, отодвигая от себя опустевшую чашку. Что-то в его голосе убедило меня, что этот вариант мне точно не понравится, и я покачала головой:
— Нам не нужен другой вариант, этот вполне подходит. Мы пойдём в Далатский лабиринт вместе, а на Остров я пойду одна. Кассита всегда преувеличивает.
— Ты ей