Дочь его врага - Виктория Богачева

— Думаю, что ректор так не считает, — ответила я. — И думаю, вы оба это понимаете.

— Ректор не всегда будет рядом, — процедил Второй.

— Ему и не нужно быть рядом. Достаточно, чтобы я назвала ваши имена. Которые, кстати, видела на доске адъютантов в приёмной ректора. Каждое имя напротив куратора, которому вы приписаны.

Это было чистое враньё. Никакой доски я не видела, и имён их по-прежнему не знала. Но сказано было уверенно, и Первый дёрнул щекой.

— И что ты сделаешь? — спросил он, но голос звучал уже иначе. Не насмешливо, а прощупывающе.

— Ничего. Если вы уйдёте прямо сейчас.

Первый долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Лерра, который вжался в стену и, кажется, вовсе перестал дышать. Потом снова на меня.

— Идём, — бросил он Второму.

Тот не сразу сдвинулся с места. Постоял ещё мгновение, глядя на меня так, будто запоминал, а потом молча отправился следом.

Когда их шаги стихли за поворотом, я выдохнула. Колени ощутимо дрожали, и пришлось прислониться к стене, чтобы это не было заметно.

Курсант Лерр стоял напротив и настороженно смотрел на меня. Как будто пытался понять, зачем адъютант, которого самого вчера избили, полез его защищать.

— Ты в порядке? — спросила я.

Он кивнул. Коротко, не поднимая глаз.

— Ты действительно нарушал дисциплину?

Лерр поджал губы.

— Если два старших адъютанта утверждают, значит, так это и есть, — отчеканил он.

Что в переводе означало: «стучать» я не намерен.

Я решила не настаивать и пожала плечами.

— Хорошо. Как тебя зовут?

— Курсант Лерр, адъютант Фальк.

— Я имел в виду имя.

— Кхм... меня зовут Тобиас, адъютант Фальк.

— Иди на занятия, Тобиас. Опоздаешь.

Он поспешно ушёл, оглянувшись перед тем, как свернуть за угол. Я постояла ещё немного, дождалась, пока уймётся сердцебиение, и пошла в преподавательское крыло.

Остаток дня прошёл без происшествий. Эшворт вернулся из аудитории, загрузил меня делами: разнести уведомления кураторам, отсортировать входящую корреспонденцию. Работа была нудной и монотонной, но я была ей рада: руки были заняты, а голова могла думать о своём.

И думала я, разумеется, об отце.

То, что я прочитала утром в газетах, не давало покоя. Хранилище не повреждено, следов взлома нет. Значит, у того, кто забрал Камень, был доступ. Отец имел его — как советник. Но имел ли только он?

Жаль, что он ничего не объяснил мне. Не успел или не захотел?.. И Эшворт тоже молчал.

О долге жизни обмолвился коротко, но здесь было трудно его винить. Он хотел как можно скорее забыть о нём и избавиться от меня. Об отце он говорил с лютой злобой. А об артефакте и обвинениях — вообще ни слова не сказал, словно его это не касалось.

Только ведь касалось. Если отца поймают, выяснится, что дочь он отправил к ректору военной академии. Эшворту тогда придётся объяснять, зачем он прятал дочь государственного преступника. Тоже разыскиваемую, между прочим. Долг жизни — весомая причина, но вряд ли достаточная для имперского суда.

Он увяз в этом не меньше моего. И значит, заинтересован в том, чтобы всё разрешилось.

Я выровняла стопку уведомлений, постучав краем о стол, и подумала: а что, если предложить ему работать вместе? Взаимной симпатии между нами не водится, но есть же голый расчёт?

Я хочу узнать правду об отце и выбраться отсюда. Он хочет избавиться от меня и от риска, который я собой представляю. Цели разные, а направление одно.

Он знал намного больше, чем я. Знал вещи, которых я не знала.

Вместе у нас был шанс разобраться быстрее, чем поодиночке. И чем быстрее мы разберёмся, тем быстрее он выплатит свой долг, а я уйду из его жизни.

Мысль казалась разумной. Даже вдохновляющей. Приятно было на миг перестать чувствовать себя беспомощной, ведь теперь у меня появились первые наброски плана.

Оставалось дождаться вечера и поговорить с ним.

Но всё пошло не так, как я надеялась.

В кабинет незадолго до ужина Эшворт почти влетел, ударив дверью о стену. По его лицу я сразу поняла, что случилось что-то, и это что-то было связано со мной.

Учитывая утреннюю стычку с адъютантами, догадаться было несложно.

— Мне только что пришлось выслушать Рихтера Гронера, — произнёс Эшворт. — Который сообщил, что мой адъютант позволил себе публично унизить двух других адъютантов в присутствии курсанта. Один из них, к слову, — адъютант Гронера.

Вот оно что. Я на миг задумалась, размышляя: Первый это или Второй?..

Забавно. Даже зашуганный курсант Лерр не стал «стучать» на адъютантов. А они вот не устыдились. Сразу же побежали жаловаться.

— Они издевались над курсантом, — сказала я.

— Я не спрашивал, что они делали, — оборвал Эшворт. — Я говорю о том, что сделала ты. Ты здесь второй день, а вчера тебя уже избили. Тебя никто не знает. Единственное, что тебя пока защищает, — моё имя. Но даже оно не остановило Освальда.

— Может, не такое грозное у тебя и имя? — вполголоса предположила я.

— Прости?.. — обманчиво тихим шёпотом переспросил Эшворт.

— Ты знаешь, что Освальд злоупотреблял своим положением адъютанта и несправедливо обходился с другими курсантами? А два этих засранца, среди которых адъютант Рихтера Гронера, он же великий жалобщик и нытик, продолжают его дело? — произнесла я, смотря в глаза Эшворту.

Намеренно не отводила взгляда, потому что мне нечего было стыдиться. Я поступила по совести.

— Академия — не женский пансион, — отрезал Эшворт. — Здесь свои правила, жёсткие правила. Над кем они издевались?

— Над курсантом Лерром.

Ректор чуть сощурился.

— Он поступил в академию по государственной стипендии. За его обучение платит казна. Он знал, куда идёт. И знал, как к нему будут относиться.

— И это делает происходящее нормальным?

— Это делает происходящее предсказуемым. Мальчишка из простой семьи в академии, где учатся сыновья дворян и военной аристократии. Что, по-твоему, его ждало? Тёплый приём?

— А что, по-твоему, должен делать адъютант ректора, когда видит, как двое старших трясут младшего за ворот в коридоре? Пройти мимо?

— Да, — сказал Эшворт без тени сомнения. — Именно это.

Я замолчала, подавившись воздухом.

— Лерр выживет. А ты со своим заступничеством только усложнишь ему жизнь. Теперь они будут срывать злость на нём гораздо чаще. Ещё и заклеймить прозвищем могут. На всю жизнь с ним останется.

— Это всё равно неправильно, — упрямо возразила я.

— Неправильно... Возможно. Но ты не в том положении, чтобы исправлять здешние порядки.