Месть и любовь травницы - Эмма Серсанд
Наутро, конечно, им придется несладко, все, кто спал в доме, проснутся с тяжелой головой и такой сухостью во рту, будто всю ночь жевали песок.
Но все просто решат, что ночью в доме забился дымоход и они слегка угорели, либо просто ночь была душной.
У меня было всего пару часов на обыск всего дома.
Мне нужно было переписать те рецепты, что я уже не успевала выучить, из книг отца, да и… Тот взгляд соседки… Я все время думала о нем, мне показалось, что тут скрывается какая-то тайна.
За мою жизнь мать в гневе несколько раз оговаривалась, правда тут же замолкала.
Возможно, это было просто мое нежелание признавать свое низкое происхождение, но если это действительно так? Если я вовсе не дочь падшей женщины? Вдруг у меня где-то есть семья и мать знала, кто мои настоящие родители?
Единственный шанс все узнать – это обыскать комнату матери, там она хранила все деньги и то, что считала ценным, мне в ее комнату было строго-настрого запрещено заходить.
Стараясь не шуметь, я прошла по дому, замерла на пороге, а потом, отбросив опасения, скользнула в комнату.
Осмотрела все места, где мать могла сделать тайник, но ничего не нашла, но потом мой взгляд остановился на большом глиняном горшке с тяжелой крышкой.
Я глубоко запустила руку в прохладную, шуршащую крупу, и пальцы почти сразу уперлись в грубую ткань на самом дне.
Осторожно, чтобы не просыпать ни зернышка, я вытянула наружу тяжелый холщовый мешок, завязанный простым узлом.
Внутри глухо зазвенели монеты, несколько связок медных и пара слитков серебра.
Но это было не все.
Среди монет был узкий, продолговатый сверток, обернутый потемневшей от времени промасленной тряпкой.
Когда я развернула грубую ткань, в полумраке комнаты тускло блеснул гладкий чехол из черного лакированного дерева.
Я перестала дышать, в нашем доме просто не могло быть такой роскоши. Я открыла чехол и вытряхнула на ладонь свиток. Ба-цзы! Это была карта судьбы! Документ, который составляли вскоре после рождения каждого ребенка. В нем записывали точный год, месяц, день и час рождения по лунному календарю.
Плотный, благородный шелк цвета топленого молока, сверху вниз шли безупречные, каллиграфические иероглифы, а рядом расшифровка гадателя и защитные печати монастыря.
И эти даты почти совпадали с моими… а значит…
это мой Ба-цзы! Чьим еще он мог быть?
Мое сердце бешено колотилось, в Столпе Месяца и Дня, золотясь дорогой тушью, горели знаки «Правильной Власти» и редчайшая звезда «Благородного Небесной Единицы».
С такой картой рождаются лишь во дворцах, с такой картой судьбы девочек качают в колыбелях из сандала, а не бросают в сточные канавы квартала для падших женщин.
В самом низу пламенела багровая печать Столичного Дворца Звездочетов.
Мне врали.
Врали всю жизнь, называя дочерью продажной женщины и уличного бродяги.
Я судорожно искала глазами имя рода, но в этой графе зияла пустота, кусочек шелка был аккуратно вырезан.
Лишь в Столпе Отца грозно высилось сочетание Янского Металла и Белого Тигра – знак того, что мой отец принадлежал к роду воинов.
Самого имени не было.
Но теперь я знала главное, в моих жилах течет благородная кровь, и моя приемная семья прекрасно знала об это, но все равно унижала меня столько лет.
Глава 16
На следующий день я проснулась задолго до рассвета.
Серый сумрак еще лежал за мутным окном, петухи только начинали перекликаться где-то в деревне, но я уже сидела на своей циновке, обхватив колени руками, и смотрела в темноту.
Сердце билось ровно, я собиралась сделать все, чтобы господин Пей не смог отдать меня своему евнуху.
Я была уверена, что теперь смогу заинтересовать его настолько, что он возьмет меня себе.
Слишком он привык получать все, что ему хотелось, а тот нетерпеливый взгляд, которым он смотрел на мое тело, ясно говорил, что он хочет заполучить меня себе.
Я встала, размяла затекшие после сна на жесткой циновке ноги и подошла к осколку зеркала, висящему на стене, из темноты на меня смотрело лицо, которое я сама еще не до конца привыкла видеть.
Два месяца мазей с женьшенем, отваров из корня солодки и настоев из лепестков розы, которые я выменивала у пекаря на сушеную мяту, сделали свое дело.
Моя кожа, вечно смуглая от работы под солнцем, посветлела до цвета топленого молока. Щеки, раньше впалые, округлились.
Вечно обветренные губы, стали мягкими и розовыми, я добавляла мед в растопленный гусиный жир, по ночам втирала их в кожу.
Волосы я мыла отваром из корня лопуха и крапивы, расчесывала деревянным гребнем по сто раз на каждую прядь.
Я распустила их и они упали тяжелой черной волной до пояса, блестя в свете масляной лампы живым блеском.
Я усмехнулась своему отражению и оделась в подаренное мне платье.
Я причесалась, как умела, гладко зачесала волосы назад и скрутила в тугой узел на затылке, закрепив деревянной шпилькой. Единственной, какая у меня была.
В осколке зеркала отражалась красивая девушка. Чистое, светлое лицо, блестящие глаза и волосы.
Я не умела наносить румяна и белила, откуда бы им взяться в моей жизни? Но мои губы и так были розовыми, а щеки горели здоровым румянцем после утреннего умывания ледяной водой.
Я была готова.
– Госпожа, – раздался тихий голос за дверью.
Я открыла. Сяо Мэй стояла на пороге, уже одетая в свое лучшее платье, старое, но чистое, явно перешитое из материнского. Волосы девочки были аккуратно заплетены в косу, лицо бледное, но глаза горят.
– Ты не спала? –