Пропавшая истинная - Лана Нежная

Она смотрела прямо в глаза. И в этом взгляде больше не было той настороженности, что была раньше. — Луна, ты такая умница… Спасибо за Катю. Ты её спасла.

Фыркнула, но голову не убрала.

— Катюш, прости, — тихо проговорил я, надеясь, что она слышит. — Я по-другому не мог… Правда. Я просто боялся за тебя.

Волчица тихо выдохнула, вильнула хвостом и развернулась в сторону дома. Мы пошли не спеша. Я почесал её на пороге, она довольно прищурилась, потом ушла в дом и улеглась на своё одеяло. Я пошёл в уличный душ, смыл с себя дорожную пыль и запах бензина.

После пришёл к ней на крыльцо. Сел в её любимое кресло. Зайти внутрь не мог — она прогнала. Чётко дала понять: «Не ходи за мной». Но и далеко от неё не мог. Физически не мог. Буду хоть на коврике у двери, но рядом.

Заснул прямо в кресле.

———

Проснулся рано утром от пения птиц. Светало. Я сидел в том же кресле, шея немного затекла. Но я не мёрз. На мне был накинут тонкий мягкий плед. Тот самый, в который она куталась по вечерам.

Я посмотрел на закрытую дверь, потом на плед, потом снова на дверь. — Это значит… простила? — спросил я в пустоту утреннего сада.

Визуал:

Катя

Он не вернулся ночевать.

Сначала я ждала Серого. Я уже привыкла, что он всегда рядом, что его тяжёлое дыхание слышно даже через закрытое окно. Потом ждать начала Луна. Ей категорически не понравилось то мясо, которое я ей наложила (видимо, Егор выбирал кусочки получше), она хотела гулять, но сама, трусиха, боялась идти в тёмный лес без провожатого.

Но он так и не пришёл. Мы просидели в темноте до полуночи.

Утром его тоже не было. Машины нет — не приехал.

Класс. Отлично. Похоже, остался развлекаться в городе. Пока я тут сижу, жду, как последняя дура… Луна, чувствуя мой горький запах обиды, зашевелилась и недовольно зарычала.

Ближе к двум часам дня я наконец услышала знакомый рокот его старенького УАЗика.

Да неужели? Нагулялся?

Я демонстративно не отвлекалась от своих дел. Стояла возле дерева с большим тазом. Обрывала черешню. Хотела сделать варенье без косточек. Пальцы уже были липкие от сладкого тёмно-красного сока.

Не успел двигатель заглохнуть, как из кустов вылетел Серый. Он буквально налетел на меня, ткнулся мокрой мордой мне в живот, пытался облизывать руки, испачканные в вишне, заглядывал в глаза. Смотрел так преданно, так виновато, что сердце предательски ёкало. А сам, спрашивается, где был с вечера до самого обеда? От него пахло выхлопными газами, машинным маслом, дорогой и… усталостью.

— Нагулялся? — спросила я. Больше не его, а Егора. Я же понимала, что Волк был всё это время внутри.

Волк замер. Потом медленно, очень медленно упал на брюхо. Поджал хвост, прижал уши к черепу и начал жалобно скулить. Когда я ругала его, он всегда так делал. Резко превращался в огромную побитую дворнягу.

— Чего скулишь, провинился? — я скрестила руки на груди.

Хотелось сказать другое. Хотелось крикнуть: «Где ты был?! С кем?! Почему ты меня бросил?!» Но я молчала. Сжимала челюсти так, что слышала скрежет зубов. Гордость не позволяла. Развернулась и ушла в дом. Серому строго запретила ходить за мной. Он так и остался сидеть в траве, опустив голову.

Я мыла черешню. Перебирала ещё раз. Взяла деревянную палочку (сама сделала) и методично, зло ковыряла каждую ягодку, выдавливая косточки. Пальцы пачкались в липком тёмно-красном соку. Засыпала сахаром. На дворе стояла тишина. Ничего не происходило. Только птички пели.

Вышла на крыльцо, осмотрелась. Не видела его, но чувствовала. Чувствовала, что сидит на том же месте, недалеко от черешни. Не сдвинулся ни на шаг.

Это забастовка, что ли?

Ушла обратно. Хлопнула дверью сильнее, чем хотела. Звук эхом разнёсся по двору.

Вышла через час. Та же картина. Сидит. И так до самого вечера.

А потом я услышала, что он наконец уходит к себе. Гремят кастрюли. М-м. Голод не тётка. Кушать хочется. Недолго длилась его забастовка…

А потом он позвонил Матвею.

Мой слух теперь — штука опасная. Я слышала не только слова, но и интонации. И слышала, как он ходит по комнате, как тяжело дышит. И вдруг, словно пазл, все кусочки сложились.

Запах. Я вспомнила запах, который шёл от него, когда он подбежал ко мне. Не женские духи. А запах остывшего моторного масла, горелой резины, холодной ночной пыли и бензина.

И я поняла, что я точно дура. Истеричка.

Он поехал за мной из-за этой дебильной односторонней связи. Женщин в больнице рассматривал не потому, что искал приключений, а потому что искал кулоны! Искал таких же, как я, проклятых. Домой не приехал, потому что машина сломалась на трассе. А я… а я напридумывала себе бог знает что. Сидела, как дурочка, ревновала к медсестричкам.

Матвей мою реакцию расценил верно. А Егор, судя по его виноватому бормотанию в трубку, вообще ничего не понял.

Слышала, как он выходит из дома. Стыдно. Так стыдно. Не хотела признавать, что я истеричка и параноичка, что накрутила себя. Поэтому выпустила волчицу.

Смена происходила мягко. Луна выходила вперёд, потягивалась. Я чувствовала её настроение. Она соскучилась по нему. Ей нравилось, что он о ней заботится, что он пахнет лесом и безопасностью.

Она пошла его встречать. Сама увела его в лес. Сама доверчиво положила тяжёлую белую морду ему на колени.

Я внутри слышала, как он шепчет. Благодарил её. За меня. За мою жизнь. И просил прощения у меня. Хотя извиняться стоило мне.

Дома Луна, наевшись и нагулявшись, ушла спать на своё одеяло. А он… он лёг спать на моём крыльце. Прямо в кресле. Я слышала, как он устроился. Потому что я запретила ему ходить за мной и заходить на мою территорию. Он не переступил порог. Дурень. Так его назвал Матвей. Точно дурень.

Он засыпал быстро. Видимо, ночка у него действительно выдалась не из приятных. Остаться в поломанной машине на обочине трассы — то ещё удовольствие.

Когда я поняла, что он точно уснул, попросила Луну выпустить меня ненадолго. Она согласилась, сонно и неохотно, но понимала, что я хочу позаботиться о нём.

Вышла на цыпочках. Он спал, нахмурившись даже во сне, в одной футболке. Ночной воздух был холодным.