Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen
У Николая Павловича глаза увлажнились. Он понял, что сын спасает его, берет на себя удар, боясь, что старик по простоте душевной сболтнет лишнего в управе.
Пристав, не желая больше спорить в этом доме, где за каждой дверью чудился гнев Морозова-старшего, лишь кивнул и повел Алексея вниз.
Николай Павлович смотрел им вслед, и слезы катились по его щекам. С тех пор, как Алёшу укусила та злосчастная гадюка, он словно переродился — стал мудрее, решительнее и тверже самого отца. Старик закрыл глаза и прошептал: — Сын мой… ты — моя гордость. Господи, сохрани его.
Глава 26
Крестовый перекресток
Алексей следовал за приставом прочь от усадьбы на северо-запад. Миновав пару кварталов и перейдя несколько горбатых каменных мостов, они вышли к широкой реке. Вода здесь была усеяна судами, точно щепками, а дома по обоим берегам стояли так плотно, будто подпирали друг друга плечами. Это была река Погань, служившая границей между нашим благородным уездом и разбойничьим Заречным околотком.
Вдоль берегов тянулись две широкие набережные. Та, что на востоке, — наша, уездная; та, что на западе, — зареченская. Десятки пристаней, точно щупальца, тянулись от дорог к самой воде.
Чем дальше на север по нашей стороне они шли, тем шире становились улицы и тем богаче — лавки. Вскоре они вышли на Губернский проспект — самое чрево города. Улица эта упиралась прямо в фасад Губернской Канцелярии. Место, где проспект пересекался с набережной, народ называл Крестовым перекрестком.
Там, на самом берегу, стояла старая деревянная ротонда. Когда-то в ней молились Богородице, но нынешний Государь Император был столь увлечен мистическими учениями и восточной теософией, что старые церковные обряды впали у него в немилость. Губернатор даже запретил «небритым» монахам проводить там службы, отчего ротонда обветшала, а каменные плиты её поросли мхом и выглядели весьма плачевно.
Однако Крестовый перекресток оставался самым бойким местом в губернии: здесь сходились все земные и водные пути, здесь же шумел главный торг.
Проходя мимо ротонды, Алексей засмотрелся на высокий каменный помост, выделявшийся среди мостовой.
Заметив его взгляд, пристав осклабился, обнажив желтые зубы: — Что, малый, присматриваешься к месту, где головы рубят? Алексей в замешательстве покачал головой. Прежний хозяин его тела явно не часто выходил из дома.
— Сразу видно — маменькин сынок, — хохотнул пристав. — У нас в уезде казни свершают прямо здесь, на этом «Лобном камне»… Он сделал широкий жест рукой в воздухе: — Как пробьет полдень — так вжик! И кровь фонтаном, а голова — покатилась по брусчатке…
Под палящим солнцем Алексея пробрала дрожь. Он и представить не мог, что этот гладкий серый камень, всего три аршина в обхвате, — кратчайший путь на тот свет.
Поспешив прочь от этого проклятого места, он увидел впереди поросший зеленью холм, у подножия которого раскинулся величественный ансамбль каменных зданий. Алексей с горечью признал, что совершенно не знает родного города. «Четырнадцать лет прожить — и не ведать, где Управа стоит! Прежний „я“ был форменным затворником». Впрочем, не будь он таким книжным червем, вряд ли бы он попал в сословие ученых мужей.
Оказалось, что этот архитектурный исполин — пристанище трех ведомств сразу. В самом высоком здании, в центре, располагалась Губернская Канцелярия. Два флигеля поменьше, слева и справа, занимали Уездные Управы: наша и Заречная.
Хоть ведомства и стояли стена к стене, начальники их почти не виделись. Губернатор свято чтил правило: «Высшему чину не след входить в уездную контору», так что общались они исключительно депешами, хотя дойти друг до друга могли за пару минут.
Пристав повел Алексея к самому восточному крылу — в нашу Управу. Перед входом стояла беленая стена, сплошь заклеенная указами. Миновав её, они оказались перед парадными воротами, над которыми гордо красовалась надпись: «Оплот Чести и Закона».
Между воротами и стеной раскинулся плац саженей в пятьдесят. По бокам стояли две беседки. Левая — «Столб Позора», где вывешивали списки каторжан и приговоры к казни. Правая — «Столб Чести», где прославляли благодетелей и примерных сынов отечества.
В самом центре плаца стоял павильон со стелой. На ней были высечены заповеди Императора-Основателя: «Чти родителей, уважай чины, живи в мире с ближними, учи детей добру, блюди честный промысел и не твори беззакония». Дважды в месяц господин городничий лично зачитывал их народу, наставляя быть верными подданными.
Наконец они вошли в саму Управу. Миновав ворота, Алексей увидел массивную стену-экран, призванную придавать месту торжественность. За ней открылся внутренний двор. С одной стороны тянулись покои Гостевого дома, с другой — мрачное здание уездного острога, от которого веяло холодом. «Разница лишь в том, что и там, и там живут задаром», — мельком подумал Алексей.
В углу двора притаилась маленькая часовенка. Но внутри вместо образов стояли странные чучела из соломы. В стародавние времена Император-Основатель велел набивать травой кожи казненных взяточников и выставлять напоказ. Ныне оригиналы истлели, но традицию чтили: каждый новый чиновник обязан был посетить это место, дабы укрепить в себе честность.
Пройдя через вторые ворота, они попали в самое сердце Управы. Здесь находились кабинеты секретаря Троицкого, письмоводителя Чернова и самого пристава. Тут же располагались шесть отделов: от налогового до военного. Здесь же, за крепкими замками, хранились городская казна и амбары.
Только миновав всё это, Алексей увидел Главную залу суда. На пути к ней стоял павильон с камнем, на котором со стороны входа было высечено: «Справедливость рождает свет». А на обратной стороне камня, обращенной к судейскому креслу, красовалось грозное напоминание:
«Твоё жалованье — это пот и кровь народа. Людей легко притеснить, но небеса обмануть невозможно».
Пристав велел Алексею ждать снаружи, а сам отправился в личные покои городничего — докладывать.
Глава 27
Слезы актера
Алексей прождал в приемной ровно столько, сколько требуется неспешному человеку, чтобы отобедать пятью блюдами. Наконец, городничий Пётр Данилович изволил выйти к нему. Окинув юношу хмурым взглядом, он пробасил:
— Это что же за малый такой? Почему перед лицом власти колен не преклоняешь?
Алексей, сохраняя полное спокойствие, отвесил глубокий, чинный поклон и ответил:
— Докладываю вашему высокородию: я здесь как представитель батюшки моего, Николая Павловича. Отец мой — человек ученый, из сословия студентов, коим еще Государь-Основатель даровал привилегию не стоять на коленях перед чинами. А коль вы мне, его сыну, коленопреклонение дозволите, не выйдет ли конфуза? Боюсь, как бы злые языки не обвинили ваше высокородие в попрании старых дворянских вольностей.
Городничий, чье лицо до этого напоминало грозовую тучу, вдруг залился коротким лаем смеха:
— Ах ты, шельма! Выходит, если я тебя заставлю лоб о пол бить, то сам же и в вольнодумцы попаду?
— Никак нет, ваше высокородие, —