Любимица Жнеца - Афина Шторм

— Чёрт, Сарен… — Она уже на грани. — Не останавливайся, только не останавливайся, я сейчас…

Я чувствую, как Тея взрывается у меня во рту, и вбираю в себя всё до последней дрожи, пока она не обмякает, тяжело дыша.

Затем я приподнимаюсь над ней, и она направляет меня к своему лону.

— Мне нужно, чтобы ты был внутри, — с мольбой в голосе говорит Тея. — Пожалуйста, Сарен, мне нужно почувствовать тебя…

Я погружаюсь в неё — медленно и глубоко, — и мы оба стонем. Я замираю на мгновение, давая ей привыкнуть, а затем начинаю двигаться. Это происходит неспешно, всем существом, и мы движемся в унисон в отмеченной знаками темноте, с клятвой, всё ещё согревающей наши губы. Связь между нами пульсирует ярко и ровно — это больше не случайный аккорд, оборвавшийся в тишине, а долгая, тягучая нота, два инструмента, наконец настроенные друг на друга.

Когда тягучая боль от неподвижности становится нестерпимой для нас обоих, я подхватываю Тею на руки, не разрывая близости. Подсунув одну руку под неё, приподнимаю, пока она не оказывается верхом на мне, обнимая коленями мои бёдра, а отмеченной метками грудью прижимаясь к моей — настолько тесно, насколько вообще могут сплестись двое. Она обвивает мою шею руками, и какое-то время мы двигаемся так, лицом к лицу, прижавшись лбами друг к другу; связь между нами течёт ровным потоком, а тёплое и прерывистое дыхание Теи касается моих губ при каждом движении её бёдер. Никогда в жизни меня не держали в объятиях, пока я сам обнимал кого-то. Я и не знал, что тело может так жаждать этого, пока она не дала мне это почувствовать.

Затем, когда её начинает трясти от близости финала, я укладываю её обратно на постель, как того требует нежность нашего ритуала — медленно, благоговейно, — и нависаю над ней, а её рука находит мою.

— Посмотри на меня, — мягко приказываю я. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь.

Она смотрит мне прямо в глаза, а я перехватываю её руку, поднимая и прижимая над её головой. Я наблюдаю за её лицом, двигаясь внутри неё: как расширяются её зрачки, как приоткрываются в стоне губы. Наша связь становится прочнее, и я чувствую всё, что чувствует Тея: нарастающее удовольствие, любовь, доверие. Она так открыта, так уязвима, и она отдаётся мне без остатка.

— Сильнее, — умоляет Тея. — Сарен, пожалуйста, сильнее…

Я вхожу в неё глубоко и неумолимо, а она обхватывает ногами мою талию, прижимаясь ближе. Я любуюсь тем, как она распадается на части подо мной, сжимая в кулаках простыни и выкрикивая моё имя. Она выгибается дугой и содрогается, сжимаясь вокруг меня, и это толкает меня за край. Я кончаю следом за ней, продолжая шептать древние слова, выплёскивая всё, что есть во мне, в лоно женщины, которая научила умирающего разнице между «выживать» и «жить».

После, помеченная, измождённая и обессиленная, она лежит, положив голову мне на грудь, и водит пальцем по подсыхающему пигменту на своей ключице, словно не может поверить, что это реально.

— Всю свою жизнь я была вещью, которую люди брали, а потом бросали, когда она становилась не нужна, — очень тихо произносит Тея, уткнувшись мне в грудь. — Ты первый, кто взял меня в руки так, словно я чего-то стою. Не потому, что я была полезна, а просто потому, что я — это я…

Она запинается, делает глубокий вдох и продолжает:

— Я не знала, что мне позволено этого хотеть. Но я не отпущу тебя. Я оставлю тебя себе. Попробуй только помешать.

— У меня и в мыслях нет тебе мешать, — отвечаю я, и это идёт из самой глубины моей души. — Когда всё это закончится, мы создадим что-нибудь стоящее. Не корабль, который просто выживает, а дом, который живёт. Стену, полную живых имён рядом с именами ушедших. Дочерей, если галактика будет к нам хоть немного милостива. — Я прижимаюсь губами к метке на её ключице, в последний раз скрепляя нашу клятву. — Я хочу всего этого. С тобой. После трёхсот лет, в течение которых мой народ стремился лишь к достойному финалу, я хочу, напротив, начать всё сначала.

Она улыбается, вдыхая запах моей кожи, и это самое настоящее, что есть во всей Вселенной, и я позволяю себе раствориться в этом моменте…

Всё разрушает сигнал тревоги.

По всему кораблю нарастает звук, означающий приближение, а на навигационном экране, выныривая из темноты с окончательно иссякшим терпением, появляется флот Даксиры — раньше времени, жаждущий крови, вставший между нами и единственным будущим, о котором каждый из нас когда-либо осмеливался мечтать.

Я встаю и тянусь за бронёй, Алтея — за своей одеждой, и мы молча одеваемся, сверкая свежими отметинами на коже. Нам двоим теперь есть что терять, и мы выходим вместе, чтобы не лишиться этого.

Даксира не открывает огонь. Это первое, что подсказывает мне, насколько сильно ей нужно то, что мы везём: женщина, за спиной которой целый флот, а на прицеле — искалеченный корабль, начинает с переговоров, а не с залпов.

Её лицо заполняет экран мостика — невозмутимое, изящное; кибернетическая линия челюсти ловит свет, а бледно-голубой глаз смотрит на Сарена так, будто он — столбец цифр, который она уже успела сложить. Позади неё, на тактической панели, её корабли веером расходятся у входа в мёртвую зону, перекрывая нам единственный путь домой. Шесть целых кораблей против одного нашего, едва удерживающего воздух внутри!

— Капитан, — произносит Даксира почти ласково. — Из-за вас я понесла огромные убытки и потеряла незаменимого охотника, но я даже не злюсь, потому что вы выполнили за меня всю разведывательную работу. Вы нашли архив. Активировали город. Осталось только забрать своё. — Её губы изгибаются в лёгкой улыбке. — Вот моё предложение, и оно щедрое, потому что я устала, а вы мне интересны. Отдайте мне архив и курьера, и я позволю вашему жалкому вымирающему клану уползти во тьму и сдохнуть, когда вам будет удобно. Откажетесь — и я заберу всё: данные, человека, корабль, — а ваш экипаж умрёт сегодня, а не завтра. Выживание, капитан, — единственное, в чём ваш вид всегда был хорош. Постарайтесь проявить мастерство и сейчас.

На мостике тишина. Я вижу, как её слова действуют на команду — тот самый древний, глубинный инстинкт, на который она давит (арифметика,