Опережая время - Айлин Лин

— Садитесь. Порадуйте меня, месье Клейст. Когда мотор Костовича будет у меня?

Клейст сел, положил свой портфель на колени и спокойно ответил:

— Положение таково, месье Вернье: векселя собраны, опись наложена, двигатель, как мы того и хотели, под арестом. Далее… Появились непредвиденные обстоятельства. Имущество обременено наймом, договор заявлен нотариально прежде предъявления взысканий, и оспорить его скоро нельзя: иск о заключении найма во вред кредиторам суд станет слушать не раньше осени. Вчера двигатель перевезли на другой адрес, за Невскую заставу, в арендованное литейное заведение. Перевезли с письменным уведомлением пристава. Придраться не к чему, люди графини не делают ошибок, — Роберт прочистил горло и договорил: — Месье Вернье, забрать мотор силой бумаг сейчас невозможно. Остаётся лишь ждать.

Люсьен соединил пальцы домиком и холодно посмотрел поверх них на собеседника:

— Ждать… Как же не вовремя появилась эта графиня со своим товариществом! Ещё месяц назад мы бы купили мотор Костовича без помех!

— Месяц назад ваши доверители изволили совещаться, — заметил Клейст. — Я писал в декабре, что медлить не следует. Ответ пришёл в конце января. Нет ничего удивительного, что нас кто-то обогнал. Месье Вернье, — примирительным тоном сказал Роберт, — уверен, со временем мы убедим Оболенскую расстаться с мотором, наберитесь терпения.

— «Со временем» меня не устраивает, — Вернье откинулся на спинку кресла. — Слушайте внимательно, месье Клейст. В апреле мотор должен уйти морем с первой навигацией. Ускоряйтесь. Как вы этого добьётесь, меня не волнует. Хоть угрозами.

— «Угрозами» моя контора не занимается, — возразил Клейст, вставая и перехватывая портфель за ручку. — Мы работаем законно, об этом было условлено с самого начала. И осмелюсь напомнить то, о чём вы осведомлены лучше моего: нынче, когда Париж и Петербург обнимаются на всех парадах, человеку вашего положения скандал обойдётся дороже любого мотора. Моя медлительность — это ваша безопасность. Всё, что можно сделать законом до навигации, будет сделано. Честь имею, месье Вернье.

Оставшись один, Люсьен встал и подошёл к окну.

— А если закона не хватит… — Вернье, глядя на огни ночной столицы, изогнул губы в хищной улыбке, — подберём контору посговорчивее, без правил и условий. В этом городе находится всё, были бы деньги.

К Зине я поехала на три дня позже, заранее извинившись перед девушкой, потому что мне нужен был Лидваль, а он был занят на обмерах морозовской лечебницы.

Лидваля я всё же дождалась, и сегодняшним утром мы наконец-то выехали к Сухово-Кобылиным. Мотя устроилась рядом со мной, держа на коленях корзину, где под полотенцем остывали пироги Прасковьи. Фёдор Иванович сел напротив и поставил в ноги кожаную сумку с инструментом.

День выдался ясный. С крыш капало, на солнечной стороне снег осел и потемнел, и дворники лениво сгребали его в рыхлые кучи вдоль тротуаров. У съезда с Николаевского моста мальчишка торговал вербой с пушистыми почками, не иначе выгнал ветки в тепле, и, несмотря на то что до Вербного ещё жить и жить, люди всё равно покупали. Нева лежала во льду, но у быков уже чернели промоины.

Дом Сухово-Кобылиных стоял на Английской набережной, старый, в два этажа с антресолями и фасадом на Неву. Я внимательно его оглядела. Штукатурка по цоколю облупилась, из-под неё проглядывал тёмный кирпич, а над окнами второго этажа по стене веером расходились широкие рыжие потёки. Я тронула Лидваля за рукав и указала подбородком наверх. Он посмотрел в ту сторону и, прищурившись, понятливо кивнул.

Лакей принял шубы и повёл нас наверх. Вера Платоновна, невысокая, полная дама в кружевной наколке, из-под которой выбивались седые колечки, встретила нас в дверях гостиной.

— Графинюшка, голубушка, наконец-то! — она расцеловала меня в обе щёки, отступила и растерянно уставилась на Лидваля с его сумкой.

— Вера Платоновна, это мой инженер, Фёдор Иванович Лидваль, — представила я. — Мы к вам не только обедать. Прежде я хочу осмотреть Зинину спальню.

— Спальню? — часто заморгала она. — Помилуйте, зачем же? Зина ничего мне не сказала…

— Затем, что в ней сырость, которая губит вашу дочь. Мы с Фёдором Ивановичем найдём, откуда мокнет, и подскажем вам, как всё поправить.

Вера Платоновна прижала ладонь к кружевам на груди.

— Батюшки! Да разве же графини таким занимаются…

— Александра Николаевна занимается, — донеслось с лестницы. Зина спускалась к нам, придерживая подол, и я отметила про себя перемены к лучшему: на щеках лёгкий румянец, тени под глазами посветлели, и держалась она прямее.

— Маменька, Саша руководит целым архитектурным бюро. Ей по званию положено, — она обняла меня и шепнула в ухо: — Гуляю. Молоко пью. Окна отворяю всякий день, маменька в ужасе. Сплю теперь в бывшей классной, окнами во двор, и представь — кашляю вдвое меньше.

— Вот и славно, — улыбнулась я в ответ, — а теперь покажи мне свою спальню.

Мотя осталась с хозяйкой — вручать пироги и вести разговоры, на которые она была великая мастерица. Мы втроём поднялись на второй этаж.

Спальня стояла нежилой и не протопленной уже третьи сутки — внутри было жутко холодно. Кровать под чехлом, у окна туалетный столик, в простенке между окнами зеркало в бронзовой раме. Окна глядели на Неву, на лёд в синих полыньях у разводья.

Лидваль поставил сумку на пол и достал складной аршин, отвес и длинное шило.

— С вашего позволения, Александра Николаевна, начну с угла.

— Хорошо, Фёдор Иванович.

Работал он молча и аккуратно. Простучал костяшками наружную стену от угла до окна — звук вышел глухой. У подоконника обои вздулись пузырём; Лидваль поддел кромку шилом, отвернул, и под бумагой открылась штукатурка в тёмных разводах.

— До кирпича промокла, — заметил он. — И давно. По кромке плесень пошла.

В наружном углу от потолка тянулась вниз серая полоса, к плинтусу она расширялась. Я приложила ладонь к простенку между окнами — камень тянул холод так, что заломило пальцы. Для сравнения приложила руку к внутренней стене, у двери: она оказалась просто прохладной.

Лидваль тем временем перебрался к изразцовой печи, старой кладки, с медными дверцами. Открыл вьюшку, присел, чиркнул спичкой и поднёс огонёк к устью топки. Пламя стояло ровно, едва подрагивая.

— Тяга едва живая, — заключил