Княжна-попаданка. Между Русью и Степью - Александра Каплунова

Салейко рассказала мне коротко, как все пройти должно, и что брак наш будет вписан в официальную книгу. И этого, на самом-то деле, мне было достаточно. А уж ритуалы нужные проведем, как положено, какие скажут. Все ж я входила в семью мужа и обязана была принять его заветы.

Был полдень, когда объявили, что кто-то уже едет. Только вот был это не батюшка.

Сперва на дальнем холме взвилось облако пыли. Стража на частоколе всполошилась, затрубили рога. Я было решила, что князь Ярослав раньше срока поспел. Но Арслан, выйдя на крыльцо, вдруг переменился в лице, закаменел весь. И сквозь зубы процедил одно лишь слово:

— Бату.

Айбике, что стояла подле меня, охнула и побледнела.

— Кто таков? — шепнула я ей.

— Брат оглана старший, — отозвалась она едва слышно. — Беда, княжна. От него всегда беда. Не такой он, как наш оглан.

Всадники влетели во двор лихо, не сбавляя ходу, так что народ шарахнулся к стенам. Кони храпели, пена с удил летела. А впереди всех он, стало быть, Бату. Свистит, улюлюкает громче всех.

На коне несколько раз в свечку встал и по кругу проскакал, красуясь. Похож на брата и не похож в тот же миг. Та же стать, те же черные брови, черты схожие. Да только во всем прочем будто кривое зеркало. Где у Арслана спокойная сила, у этого наглость напоказ. Где у Арслана взор внимательный, у этого хищный такой, оценивающий, что у барышника на торгу. Оглядел двор, терем, остановился на брате и осклабился.

— Здорово, брат! — кликнул, лихо спрыгивая с коня. Идет развязно, что смотреть неприятно. — Хорошо устроился. Терем, мужики, бабы. Совсем обрусел, гляжу, в земле закопался. — Он повел носом, будто принюхиваясь. — Ей и пахнешь, Арслан. Землей да навозом. А должен конем да кровью.

— Зачем пожаловал, Бату? — голос Арслана был ровен.

Но они не подали друг другу руки, не стали обниматься, как то было в обычаях ордынцев. Стояли на расстоянии, точно и не братья вовсе.

— А по-родственному! — расхохотался Бату, точно мои мысли услышал. — Прослышал, братец мой женится. На русской. — Он поискал меня, оглядел нагло с головы до ног, так что меня всю передернуло, и щеки от злости уже заревом залило. — Эта, что ль? Тоща да бледна. И на ней ты честь нашего рода женить собрался?

Я зубами скрежетнула, но тут уж Айбике меня под руку взяла, придержала. Я на нее покосилась, и та головой едва заметно качнула. Мол, молчи, княжна. Не тот это, кому можно слово молвить не спросив.

— А я тебе подарок привез, — Бату не унимался, прищелкнул пальцами, не дожидаясь ответа брата. — Чтоб вспомнил, какие девы настоящему воину положены. Краса степная, лучшая, какую сыскать можно. Сам хан бы позавидовал.

Он махнул рукой. Из-за спин его воинов вывезли кибитку. А оттуда вывели женщину, закутанную в дорогие покрывала, под легкой полупрозрачной фатой.

— Гляди, брат! — Бату сам шагнул к ней и сдернул фату с лица. — Вот это — жена. Не то что твоя репа!

Я едва не задохнулась от наглости. На языке горечью разлилось, что Арслан до сих пор этого умника со двора не выгнал. С такими-то подарочками.

И уж хотела все ж высказаться, но тут пальцы Айбике на моем локте сжались так, что я даже от боли поморщилась.

Я к ней повернулась, чтобы шикнуть, чего это она, но Айбике на меня не глядела. Она смотрела на женщину, которую привез Бату. И лицо кетхуды было при том белее мела.

Служанка за ее спиной выронила из рук какое-то глиняное блюдо, оно грохнуло о доски, покатилось. Кто-то ахнул. Кто-то попятился. И такая тишина воцарилась на дворе, что едва ли не полет мушки услыхать было можно.

Я снова поглядела на эту женщину. Красива, спору нет. Черные косы, очи как уголья, кожа смуглая, гладкая. Хороша, ничего не скажешь.

А после поглядела на Арслана.

И сердце мое ухнуло в пятки. Оборвалось что-то внутри от той боли, что проступила на его лице.

Он стоял белый. Белее снега, белее полотна. Губы посерели, и глядел он на эту женщину так, будто покойника увидал, восставшего из могилы. Глаза распахнулись широко, и в них плескался ужас… Настоящий, ничем не прикрытый, какого я у этого сильного, спокойного человека и помыслить не могла.

— Не может быть, — проговорил он одними губами. — Этого… не может быть.

А Айбике, вдруг ко мне прижавшись, выдохнула едва слышно:

— Гюльназ.

Я невольно нахмурилась. Что такое она говорит? Гюльназ умерла много лет назад.

Но судя по всему, особенно по выражению лица Арслана, именно она сейчас и стояла перед нами.

— Как тебе, а? — Бату не унимался, положил руку девице на плечо. Та чуть дрогнула и глаза опустила. Молоденькая совсем. Едва ли старше меня, этого моего тела.

— Идемте, княжна, — Айбике, похоже, от первого шока оправилась, потянула меня было прочь, но я уперлась.

Нет уж, я не собралась тут уступать.

Слово это, Гюльназ, будто рассыпалось по двору и пошло гулять. Передавали его из уст в уста. И не верили, но сами видели, кто поближе стоял. К вечеру, поди, и в людской знать будут.

Бату же стоял довольный, что кот у крынки. Скрестил руки, переводил взор с брата на женщину и обратно и видно было — наслаждается! Знал, гадюка. Знал, как ударить.

А то, что ничего хорошего он этим подарком сделать не хотел на лице у него было написано откровенно!

— Чего ж ты молчишь, брат? — пророкотал он, и мед в голосе с ядом перемешался. — Аль не люб подарок?

Арслан стоял как вкопанный. Я видела, как ходит у него кадык — будто слова искал, да в горле застревали.

И я сама не поняла, как шагнула вперед. Цеховое чутье сработало без раздумий: ежели старший в ступоре, разруливать должен кто-то другой. Покуда оглан не пришел в себя, спасти эту сцену могла только я.

— Светлый брат светлого оглана, — голосок мой певчий зазвенел в мертвой тишине неожиданно громко, — благодарим за щедрость. Гостье твоей дальняя дорога нелегка пришлась. Дозволь распорядиться, чтоб ее проводили отдохнуть с пути.

Все головы разом ко мне повернулись. Бату аж рот приоткрыл. Не ждал, видать, что репа