Сон-да-Ветер - Александра Глазкина

Сегодня на острове тихо, лунный свет едва просачивается сквозь облака, отчего все вокруг пронизано призрачным серебристым сиянием. Вода в озере очень теплая, я погружаюсь в нее, чувствуя, как уходит тревога и расслабляется напряженное тело. Безмолвие и легкое покачивание, блики на воде и сонливость — совершенно забываю о времени, погружаясь в состояние, близкое к трансу. А когда, наконец, выбираюсь на берег и натягиваю на мокрое тело тонкую рубаху, то почти сразу, на тропинке, сталкиваюсь с Мико.

Как долго он тут? Неужели наблюдал за мной? Я понимаю, что он в своем праве, но сейчас, когда я еще во власти лунной сказки, мне неприятно его вторжение. Не его ли я все это время жду, так почему же во мне поднимается волна протеста? Мико молчит. Неслучившееся разрастается между нами, как невидимая сеть, обволакивающая и неудержимо связывающая нас в одно целое. И когда Мико притягивает меня к себе властным движением, у меня нет сил противиться. Он сминает в руках рубаху на моей спине, ткань натягивается, но в момент, когда его лицо уже так близко, с моих губ срывается невольный стон. Мико замирает, потом отталкивает меня и уходит. Между нами не сказано ни единого слова, и лунная сказка разлетается осколками, оставляя после себя лишь ноющую боль.

Третья встреча происходит дома, наутро. Я уже успеваю привыкнуть, что Мико возвращается лишь тогда, когда я уже в спальне. Я слышу его шаги за стеной, но по утрам его уже не бывает. И вскрикиваю от неожиданности, когда мы сталкиваемся в дверях. Мико морщится:

— Неужели я вызываю такое неприятие, Нира? — раздраженно бросает он.

— Прости! — складываю руки в приветствии, но, похоже, лишь сильнее злю его.

— Да прекрати ты эти ритуальные пляски! Я — не божество, не нужно мне поклоняться, лучше поговори со мной по-человечески.

Ко мне возвращается чувство, испытанное накануне, и я вдруг выкрикиваю:

— Так веди себя по-человечески! — и замираю в ожидании неминуемого наказания.

Но Мико запрокидывает голову и начинает смеяться, а потом, успокоившись, хватает меня за руку и целует ладонь:

— Ты — чудо! Прости, я вел себя вчера непростительно. Похоже, ты только и делаешь, что сердишься на меня, а я только и делаю, что прошу прощения. Но ты, конечно, права. Знаешь ли, Нира, я совсем одичал тут. Забыл, каково это, когда ты не один. Но ты великодушна, я верю!

В его глазах пляшут веселые искорки, и я понимаю, что не могу долго на него сердиться. Переменчивый, как ветер. Да, он такой, но что поделать, если такова его стихия, его сущность.

— Могу ли я попросить, — тихо начинаю я, и Мико замирает, внимательный, — не делать так больше… ты напугал меня вчера…

— Не делать так? Не прикасаться к тебе? — он отпускает мою руку, и глаза его гаснут.

— Не появляться резко. Мне сложно… я не привыкла… Здесь, в доме, ты же сам разделил границы, но на острове я чувствую себя…

— Да, я понимаю, я не должен был… Я не караулил тебя, честно. Просто шел к дому и увидел движение на воде. И…

Он умолкает, вспоминая вчерашнее. Я понимаю, что сближение неизбежно. Мне становится грустно, потому что все происходит слишком быстро. Нет, не поэтому, все происходит неправильно. Познавая другого, мы подпускаем его ближе медленно, взращивая доверительность и открытость. И телесная близость — самый последний шаг. Недаром же даже в храме жрица лишь после нескольких ритуалов очерчивала над нами знаки и лишь потом, спустя время, опускала на лоб свою узкую ладонь, выслушивая признания. Мы с Мико так мало говорили, я ничего не знаю о нем, и, как бы ни тянуло меня к нему, мне сложно смириться.

Нет во мне трепета перед Смотрителем. Есть лишь стремление узнать то, что вмещает его человеческая сущность. Медленно и степенно, а не покоряясь напору. И если сейчас я не найду в себе силы тоже очертить границы, то все случится, и мы оба пожалеем об этом.

— Готов ли ты отказаться от моей покорности ради доверия?

Мико долго молчит, подбирая слова. Понимает ли он, что я хочу ему сказать?

— Давай попробуем, — наконец отвечает он, и я облегченно перевожу дух. — Только знай, я давно уже готов отказаться от очерченных границ.

И, отступая, распахивает двери в свои покои. Впрочем, там всего одна комната: просторная, светлая, с большим окном, из которого видна башня. Я осторожно переступаю порог, оглядываюсь. Такая же кровать, как и в моей спальне, и тот же светильник, только на полках — свитки.

— Что это?

— Я пробую понять устройство мира.

Мико ловит мой удивленный взгляд и поясняет:

— Вот, представь, ты попала на остров, здесь дом, и башня, и озеро. Водопады, мосты, беседки, лес. Все новое, непривычное. Я обещаю тебе безопасность и покой, но ты не знаешь, чего от меня ждать, ведь я уже неоднократно нарушал свои обещания. А для меня таким островом стал весь ваш мир. Я ведь не просился сюда, Нира. Не было лодки и лунной дороги, песнопений и обряда. Меня забросили сюда, как щенка в прорубь, и вот уже два года я барахтаюсь, пытаясь выплыть.

— Я не думала, что все так…

— Странно?

— Печально.

— Жалеешь меня? Нет, поверь, я счастлив в стихии, и готов к ответственности за то, чтобы там, за океаном, люди нее боялись гроз. Но когда я человек, то слишком многого еще не понимаю. Я летаю по свету, слушаю разговоры, смотрю на ваши обряды, а потом записываю, вот только целостная картинка никак не складывается.

— Когда отец рассказывал мне о землях, где побывал, я потом долго не засыпала, представляла себе, каково это — жить среди лесов, а не на побережье. Мне хотелось больше слушать и больше знать, но моя жизнь подчинялась ритуалам. Для женщины — дом и храм, нам не велят забивать голову мыслями о том, что недоступно. Но я понимаю это стремление постичь, разгадать… Сейчас, когда я здесь, вопросов стало еще больше, ведь мы ничего не знаем о Смотрителях. Я думала, ты будешь… грозным, отстраненным…

— Разочарована? — улыбается Мико.

— Нет, удивлена. Может, в этом и есть смысл: мы, жившие по разные стороны океана и по разные стороны верований, теперь сможем найти друг для друга ответы, которых нам не хватало?

Мико подступает ближе:

— И что бы ты хотела узнать в первую очередь? Спрашивай!