Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая
Роман провожал Апраксу глазами, когда ее, враз побелевшую как снег, уводили в толпе женщин. Было чувство, что он теряет ее – ту, чей взгляд уже стал наполнять душу радостью при каждой встрече. Напоминал себе, что эта потеря ведет к обретению, к единению и счастью. Но на душе саднило – до единения этого оставалось еще ой как далеко…
– Ну, гости, садитесь-ка за стол! – Святослав одолел ущемление сердца, хлопнул себя по коленям. – За столом-то разговор завсегда лучше пойдет!
***
Хватило дела на весь день: Святослав с Иерофеем обсуждали условия освобождения Романа и его людей, когда быть свадьбе, кому какие дары подносить, что пойдет в приданое. Другие разговоры шли между двумя князьями и боярином-кормильцем наедине, без лишних свидетелей: все-таки князья роднятся, не простые оратаи. Обсудили даже права будущих детей на вронский стол, если у Марии не будет сыновей. Все обговорив, ударили по рукам, зажгли новые свечи перед образами и вместе помолились богу: сватовство с этого часа считалось оконченным, благополучно улаженным. Свадьбе предстояло быть не раньше осени. Спешки в этом деле не полагается: подумают, будто кто-то очень спешит заполучить невесту или жениха, боится, что вторая сторона нарушит слово. Даже если такие опасения и впрямь имелись, выдавать их было бы противно чести. Держать будущего зятя в полоне стало незачем, и договорились, что Роман уедет в Плечеев вместе с Иерофеем и остатками своей дружины, а осенью, к Рождеству Богородицы, туда привезут невесту с приданым.
С этого дня Апраксе нельзя было выходить из дома – даже в церковь. Зато девушки Вронска, боярские дочери, с кем она ходила в девичьих хороводах каждую весну, теперь зачастили к ней. Из терема неслись грустные песни, причитания, жалобы, без которых никак нельзя расставаться невесте с родным домом.
Свою «красоту», то есть вышитый девичий венец, невеста по обычаю отдает младшей сестре. Варя была рада ее получить, только Мария почувствовала себя глупо. Она оказалась вовсе отстранена с этой дороги, пропустила вперед не одну, а двух сестер, а там и Лаля наладится следом. А ей – старшей дочери, любимице всего Вронска, красивой, как греческая царевна, – куда деваться? И впрямь, что ли, в монастырь? «Так тебе, Маришенка-яишенка! – думала Федотовна, помнившая, как та жаловалась. – Сама доброго жениха упустила, теперь в инокини ступай!» Федотовна больше любила Апраксу, всегда готовую поболтать с ней о хозяйстве, чем избалованную старшую княжну.
Княгиня Варвара заново принялась перебирать приданое Апраксы, уже почти готовое, но озабоченность не сходила с ее лица.
– Старуха Феофания тревожит меня, – призналась она мужу, когда тот, шатаясь после «малого запоя», которым сопровождался первый день сватовства, добрался до спальной горницы. – Так-то она на свадьбу нашу согласилась, тут на что хочешь согласишься, лишь бы внучка живым назад получить. А как он воротится домой – как бы не взбрыкнула старая кобыла.
– Я с Романушкой обговорил это дело, – отвечал Святослав. – Он как домой приедет, мне весточку пошлет: мол, все с бабкой сам уладил, не сомневайся. Иерофей намек мне дал, мол, если будет противиться старая коза, ей сами мужи плечеевские в монастырь путь укажут. И верно: коли ты стара, так ступай о душе радей, а чужой молодой век не заедай!
Варвара вздохнула и покачала головой: обещания хороши, да как на деле сложится?
С приездом Иерофея все переменилось: Роман окончательно обрел полную свободу, зато Апракса сделалась пленницей в родном доме. Подруги собирались к ней шить и петь, провожая одну из своей стаи в мужние жены, как на тот свет. Работать ей полагалось, она сидела с распущенными волосами и причитала:
Я в чужих людях, младешенька,
От работушки замаюся,
Я столбом я потихохоньку
От чужих людей наплачуся!
Уж как этим ли чужим людям
Мои слезы сладки кажутся,
Мое горе им – весельицо,
Мне кручина, а им радости!..
Мария среди двух других сестер чувствовала себя не на своем месте. С каждым часом она острее сознавала: это она сейчас должна была сидеть посреди горницы и жаловаться на разлуку с родным домом, якобы нежеланную. Несколько дней назад она и правда думала, что ей готовят участь хуже смерти, но теперь, когда эта участь досталась другой, с каждым часом в душе Марии крепла не радость, а досада, обида и негодование. Она сердилась на всех: на Апраксу, что так ловко перебежала ей дорогу, на мать и отца, которые ей это позволили, на Иерофея, который почему-то попросил для князя Романа Апраксу…
– Откуда он знал-то, что я хотела в инокини идти? – шепотом возмущалась она, когда сестры укладывались спать, а Мамышиха расчесывала ей косу – теперь эта коса, девичья краса, стала ее тяготить. – Как он мог знать? Он ведь во Вронске часа не пробыл, ни с кем из наших не говорил! А прямо с порога – подать мне Апраксинью!
– Да тот отрок ушлый, что при Романе был, сказал ему. – У Мамышихи ответ имелся. – Он ведь давно тут среди челяди терся, разговоры все слушал. Иные и рады ему сами все нести, как на блюде!
– Это кто же?
– Да Федотовна хотя бы. И девки прочие – всякая была рада с таким пригожим отроком поболтать, вот и выболтали все, что слышали.
– Ох, укоротить бы им языки! – Мария нашла новую цель для гнева. – Вот я скажу матушке…
– Тише, моя желанная, Мариюшка-малинушка! – Мамышиха наклонилась сзади к самому ее уху. – Не кручинься, что этот жених не тебе достался. Не прогадала ты.
– Что ты знаешь? – Мария обернулась к ней, пристально взглянула в ласковые глаза.
Огня летом не зажигают, в горнице было полутемно. Светло-голубые глаза Мамышихи из-за огромных зрачков совсем потемнели, и это вдруг