Вдова-аптекарь. Яд для драконьего генерала - Ангелина Сантос

— Прежняя Мара умерла?

— Думаю, да. Соседка считала, что умерла. Я не знаю, почему тело снова начало дышать и почему внутри оказалась я.

— У вас есть её воспоминания?

— Нет.

— Язык?

— Не получила. Ваш язык похож на мой: та же основа, большая часть обычных слов, другое произношение и много незнакомых понятий. Первые недели Тиль считал, что лихорадка повредила мне память. Он учил меня названиям улиц, монет, трав и людей. Книги Эмиля дали профессиональные слова.

— Вы умели читать?

— Буквы похожи, но не одинаковы. Первую неделю я читала по слогам. Тиль подписал для меня шкафы крупно, хотя думал, что восстанавливает память. Я переписывала страницы фармакопеи и сравнивала рисунки растений. Иногда называла вещи неправильно. Поэтому Роут и Таль знают, что прежняя Мара так не работала.

— Как вы скрыли это от покупателей?

— Аптека была закрыта из-за похорон. Когда открыла, выдавала только простые препараты по готовым записям Эмиля. Сложные заказы откладывала. Дважды ошиблась в местных мерах и переделала состав до выдачи. Тиль считал, что я стала осторожнее после болезни.

— А прежняя Мара знала ремесло?

— По книгам и словам Тиля — помогала мужу, но самостоятельно почти не работала. Боялась крови, да. Возможно, именно поэтому Эмиль не посвящал её в опасную часть заказа.

— Вы проснулись рядом с телом мужа?

— Нет. Его уже похоронили. Я лежала в спальне под простынёй. На столе горела свеча, соседка спорила со священником, можно ли хоронить супругов в одной могиле с разницей в три дня. Потом я вдохнула. Она упала в обморок раньше меня.

Мара рассказывала без образов, но пальцы сжались на футляре.

— Первое, что вы сделали?

— Попросила воды. Сказала, что ничего не помню. Потом увидела зеркало и поняла, что лицо чужое. Мне было сорок три. Маре — тридцать семь. Даже руки другие.

— Старый ожог?

Она провела пальцем по ладони.

— Был у неё. Первые недели постоянно забывала и хватала горячую посуду правой рукой, потому что на Земле ожога не было.

— Как вы умерли там?

— В лаборатории повредился баллон с промышленным газом. Сигнализация сработала поздно. Мы успели вывести двух техников, потом я вернулась закрыть аварийный клапан. Защитная маска была рассчитана на меньшую концентрацию. Последнее, что помню, — пол под щекой и зелёный свет аварийной лампы.

— Вы вернулись в опасное помещение добровольно.

— Да.

— Это привычка в обоих мирах?

— Плохая. Я работаю над ней.

— У перегонного куба не заметил.

— Вы тоже плохо учитесь.

На секунду между нами вернулся обычный разговор. Затем Мара снова стала серьёзной.

— Я рассказываю не для того, чтобы вы решили, будто получила второй шанс за героизм. Возможно, я совершила глупость и умерла зря. Переход не объяснил мне смысл и не дал задания. Я просто проснулась.

— За два месяца вы выучили устав цеха.

— Мне грозила потеря аптеки. Я читала его каждый день со словарём Эмиля.

Она говорила ровно. Не просила поверить. Не украшала историю подробностями, которые невозможно проверить.

— Почему вы оказались в аптеке, а не в больнице или у священника?

— Потому что очнулась здесь. Соседка испугалась, когда «покойница» открыла глаза. Я сказала, что ничего не помню после лихорадки. Это было ближе всего к правде, которую она могла принять.

— Тиль знает?

— Нет. Он знает, что память не вернулась. Имя Анна не слышал.

— Орса?

— Нет.

— Лея?

— Нет.

— Почему рассказываете мне?

Мара посмотрела на свои руки.

— Таль знает достаточно, чтобы превратить тайну в оружие. Если вы услышите его версию первой, решите, что я скрывала связь с ядом. И после прошлой ночи молчать стало… нечестно.

Последнее слово далось ей труднее всего остального.

Я встал и прошёл к окну. Тело отозвалось слабостью в ногах; за столом она была незаметна. Во дворе лопата остановилась. Слуга уносил снег к воротам.

Другой мир. Женщина умерла и проснулась в чужом теле. Без дара, ритуала, свидетеля. Слишком удобное объяснение любому несоответствию.

И всё же оно соединяло факты. Отсутствие личной защиты Эмиля. Провал в первых трёх днях. Быстрое освоение анализа при незнании местных правил. Странные обороты речи, которые она тут же исправляла. Умение разделять дозу, путь попадания и носитель раньше, чем местные аптекари назвали яд.

— Назовите то, чего не может знать человек из нашего мира, — сказал я.

— Это не будет доказательством. Любой неизвестный вам факт можно объявить выдумкой.

— Назовите.

Она рассказала о приборах, которые разделяют вещества по массе; о прозрачных трубках с движущимся светом; о лекарствах, уничтожающих бактерии; о машинах, позволяющих увидеть внутренности живого человека без разреза. Я понимал не всё. Некоторые вещи казались ещё одной магией, только она настаивала, что это техника и измерение.

— Вы можете построить эти приборы?

— Нет. Я пользовалась готовыми. Знаю принцип, но не умею изготовлять точную оптику, металл и источники энергии. Поэтому работаю с тем, что есть: весы, осадок, бумага, чистые пробы.

— Удобное ограничение.

— Правдивое.

— В вашем мире был Тихий пепел?

— Нет. Были вещества, которые связывают минералы в крови, были накопительные яды и препараты, скрывающие симптомы. Но драконьей сердцевины не было.

— Значит, вы не знаете противоядия из прошлого.

— Нет. Мы строим его из местных правил.

Я вернулся к столу.

— Что случилось с вашим телом?

— Погибло. Если время там продолжилось, меня похоронили.

— Семья?

Мара отвела взгляд.

— Была младшая сестра. Больше никого близкого.

— Как её звали?

— Лена.

Мара произнесла имя иначе, чем местные имена: мягче, с ударением, которое я не стал повторять.

— Она жила в другом городе. Мы созванивались по устройству… вроде переговорного кристалла, только без кристалла и на большом расстоянии. В последний вечер она позвонила, пока я проверяла результаты. Я не ответила. Решила закончить таблицу и набрать утром.

— Утра не было.

— Для меня — нет.

Она смотрела на соединённые руки. Не плакала, но каждое слово приходилось отделять от следующего.

— Самое страшное не то, что я умерла. Лена получила сообщение от полиции или больницы, приехала опознавать