Развод с альфой. Лунная аптека для его проклятых волчат - Лия Верес

— Они ищут тех, кто готов быть услышанным, — сказала Эсма.

— А если мы не готовы? — спросил Тайр.

Старая хранительница остановилась у самой двери и повернулась к нему.

— Тогда дверь подождёт. Имена терпеливее людей.

Тайр нахмурился. Ответ ему, кажется, не понравился, но он не отвернулся. В его лице было то

выражение, которое я уже начала узнавать: он не верил сразу, но складывал услышанное внутрь,

чтобы потом проверить на прочность.

Я подошла к двери последней.

Серебряные буквы отозвались на моё имя ещё до того, как я подняла руку. Среди множества

чужих линий на миг проступило: Веста Роун. Моё имя не было вычеркнутым. Оно появилось не

как запись среди забытых, а как ключ. Под ним раскрылись тонкие родовые узоры, похожие на

корни дерева, уходящие вниз и в стороны.

— Положи ладонь на своё имя, — сказала Эсма. — И не проси дом открыть. Скажи, зачем

входишь.

Я сглотнула.

За спиной стояли дети. Корвин. Орис. Старая Эсма. Все ждали, но никто не подгонял.

Я коснулась своего имени.

Дерево оказалось тёплым, как живая кожа старого дома, согретая всеми, кто когда-либо

переступал этот порог.

— Я вхожу не за властью, — сказала я. — Не за местью. Не за тем, чтобы доказать Совету свою

правоту. Я вхожу за именами детей, которых заставили считать себя проклятыми. Если за этой

дверью есть правда, нужная Тайру, Нэе и Лису, я приму её и не отдам обратно в молчание.

Дверь открылась.

Не внутрь и не наружу. Она словно растворилась в серебряной пыли, оставив перед нами тёмный

проход, из которого пахнуло сухим деревом, старой бумагой, воском и чем-то ещё — не запахом,

а ощущением. Сдержанным плачем. Непроизнесёнными ответами. Забытыми шагами маленьких ног по

длинным коридорам.

Лис спрятался за Нэю.

— Там много кто смотрит.

— Не на тебя, — сказала Эсма. — С тобой.

Он подумал, потом кивнул, хотя пальцы его крепче обхватили игрушку.

Мы вошли.

Комната за дверью оказалась просторнее, чем могла поместиться в старом крыле дома. Снаружи

Лунный дом был ограничен стенами нижнего квартала, кривой крышей и соседними зданиями.

Внутри же открылся зал, где потолок уходил в темноту, а вдоль стен стояли высокие узкие

полки. На них лежали лунные дощечки: тонкие пластины из светлого дерева, камня, кости старых

деревьев, гладкого серого сланца. Каждая была отмечена именем.

Их были сотни.

Нет, больше. Я не смогла сразу охватить взглядом весь зал. Имена уходили рядами в глубину,

поднимались к потолку, складывались в круги на полу, свисали с тонких серебряных нитей у

дальней стены. Некоторые светились ровно. Другие были перечёркнуты тёмной линией. На

нескольких буквы едва держались, словно их пытались стереть не один раз.

Нэя шумно вдохнула.

— Это всё дети?

— Не только, — ответила Эсма. — Здесь имена тех, кому стая не оставила места в своих

книгах. Детей, женщин, поздних оборотней, слабых волчат, тех, кто не проявил знак вовремя,

тех, кто говорил не тем голосом, любил не тот дом, рождался в неудобный час или мешал чужому

будущему одним фактом своего существования.

Корвин стоял у входа.

Он не прошёл дальше порога зала. Наверное, не потому, что не мог. Потому что впервые понял:

вся эта комната была обвинением не криком, а существованием. Каждая дощечка лежала там, где

в родовых книгах стаи должно было быть имя.

Тайр подошёл к ближайшей полке.

— Их вычеркнули?

— Сначала в словах, — сказала Эсма. — Потом в записях. Потом в памяти. Самый удобный способ

лишить человека места — убедить остальных, что места у него и не было.

Я провела пальцами по краю одной дощечки. Имя на ней было женским, незнакомым: Лиора Вальт

Под ним тонкой линией значилось: “голос не принят кругом старейшин”. Я не знала, кем была

эта Лиора. Девочкой? Женщиной? Чьей-то сестрой? Но Лунный дом знал. И сохранил.

— Почему Роуны хранили это? — спросила я.

Эсма усмехнулась без радости.

— Потому что кто-то должен был. Пока стая праздновала сильных, Роуны считали пропавших. Не

для жалости, Веста. Для равновесия. Род, который забывает слабых, однажды начинает бояться

собственных детей.

Корвин опустил голову.

Тайр услышал эти слова и посмотрел на отца. Не победно. В его взгляде не было радости от

того, что взрослому стало стыдно. Там было что-то труднее — ожидание, выдержит ли Корвин эту

комнату или снова найдёт способ уйти в приказ.

Корвин не ушёл.

— Как найти нужные имена? — спросил он.

Эсма повернулась к нему.

— Не тебе выбирать.

Он сжал губы, но промолчал.

Я подошла к центру зала. Там на полу был выложен большой лунный круг, не детский, а

родовой. Внутри него расходились три пустые дорожки, каждая вела к своей части комнаты. У

первой линии свет был плотнее, упрямее, с резкими вспышками. У второй — тонкий, почти

прозрачный. У третьей — прерывистый, с провалом ближе к середине.

Я уже знала, чьи это пути.

— Тайр, — сказала я, — подойди.

Он сразу напрягся.

— Зачем?

— Думаю, твой круг сам покажет.

— А если снова решит, что со мной что-то не так?

Я присела перед ним. Не близко, чтобы он мог отступить, если захочет. У Тайра была привычка

стоять так, будто каждый разговор — это проверка, выдержит ли он удар. Мне хотелось, чтобы

хотя бы здесь он понял: дверь имён не бьёт первой.

— Тогда я скажу кругу, что он ошибается, — ответила я.