Развод с Владыкой драконов: скандальная история попаданки - Натали Веспер
Он смотрел на меня с восхищением и ужасом.
— Ты действительно хочешь сыграть в русскую рулетку с реальностью.
— Рейн, — я вздохнула. — Всё, что со мной случилось с того момента, как твой брат испортил мне страховку, и есть русская рулетка. Просто барабан крутится быстрее, а патронов прибавилось. Давай уже дернем за спусковой крючок. Хуже уже не будет.
Он рассмеялся. Звук был хриплым, но настоящим.
— Ладно. Но если мы окажемся в мире, где гравитация работает наоборот, я буду винить тебя. И требовать, чтобы ты носила меня на руках.
— Договорились, — ухмыльнулась я. — А теперь показывай, куда тыкать пальцами в этой древней развалюхе, чтобы устроить магический коллапс. Только, пожалуйста, подальше от этой пищащей штуки. Она и так выглядит несчастной.
Мы склонились над пыльной схемой, два беглеца в руинах древней тюрьмы, планируя не побег, а контролируемый взрыв собственной реальности. Это был не план. Это был жест отчаяния. Но в его глазах, когда он объяснял мне руны управления потоками, я видела не только страх. Видела азарт. Видела того самого Рейна, который устал быть тенью. Который был готов сжечь всё, лишь бы выбрать направление полёта.
И в этом было что-то удивительно правильное. Пусть и чертовски опасное.
31. Мой мир
— Ты уверена? — Рейн в последний раз обвел взглядом схему, его палец застыл над главным узлом — тем самым, от которого расходились прожженные линии к разлому.
— Абсолютно, — соврала я с оптимизмом смертника. — Что может пойти не так?
Он посмотрел на меня с выражением «я запомню эту фразу и буду тыкать тебя в нее носом, если мы выживем». Потом глубоко вздохнул и положил ладонь на центральный кристалл механизма.
Ничего не произошло.
— Он… не реагирует, — нахмурился Рейн. — Я пытаюсь направить огонь, но здесь всё выстроено на какой-то другой частоте. Холодной. Мертвой.
Я вспомнила ледяной захват зеркального двойника, холод Верианы, стылую безнадежность этого места.
— Это не магия огня, — поняла я. — Это магия льда. Тюрьму строили те, кто владеет холодом. Здесь вся система заточена под…
Я замолчала, глядя на свои руки. Не драконьи. Не магические. Совершенно обычные человеческие руки, которые умели держать ручку, печатать на клавиатуре и делать едкие жесты. Чего они точно не умели — так это колдовать. Но у меня было кое-что другое. Не холод. Не огонь. Абсурд.
— Отойди, — сказала я, оттесняя Рейна от механизма.
Я подошла к пищащей шестеренке, которая все это время жалобно пыталась провернуться, упираясь в осколок. Вместо того чтобы убрать осколок, я… дернула шестеренку в обратную сторону.
Раздался звук, похожий на скрежет раздираемого металла. Кристаллические стержни замигали хаотично, система взвыла, как раненый зверь. Я не пыталась починить её. Я пыталась сломать её правильно. В нужном месте. В нужном направлении.
— Лия, что ты…
— Доверься моему таланту все портить! — крикнула я, хватая следующий рычаг и дергая его вниз.
Механизм завибрировал. Пыль посыпалась с потолка. Фрески на стенах на миг вспыхнули — я увидела искаженные лица, тянущиеся к центру схемы руки, чей-то крик, застывший в краске. Потом изображения погасли, и стены пошли трещинами.
— Еще! — крикнул Рейн, поняв мой безумный метод. — Создай резонанс!
Я схватила третий кристалл и сжала его в кулаке. Он был ледяным, жгуче-холодным, но я не отпускала, пока он не начал светиться — не серебром, а оранжевым, алым, огненным. Я не знала, откуда это бралось. Может, от моего отчаяния. Может, от близости Рейна. А может, просто механизм настолько устал быть мертвым, что обрадовался любой живой искре.
— СЕЙЧАС! — заорала я, и Рейн ударил всей своей драконьей силой прямо в центр узла.
Миг тишины. Абсолютной, звенящей. Даже шестеренка перестала пищать.
А потом реальность взорвалась.
Свет бил отовсюду — из стен, из пола, из схемы, из наших собственных тел. Я ослепла, но не отпускала рычаг. Кто-то — Рейн — схватил меня за руку и притянул к себе. Я чувствовала его тепло, его панику, его «сейчас или никогда».
Пол под нами разверзся. Не в пропасть, а в воронку, такую же, как портал, но больше, ярче, безумнее. Она засасывала нас, перемалывала, выворачивала наизнанку.
Последнее, что я увидела перед тем, как мир схлопнулся, — это трещина в пространстве, заполненная не тьмой, а густым, изумрудным сиянием. И запах. Не серы, не пыли, не пепла. А… дождя. Мокрого асфальта. Кофе.
— ТВОЙ МИР! — успел выдохнуть Рейн.
А потом мы провалились.
Я очнулась от того, что кто-то тряс меня за плечо и шептал: «Мадам, мадам, вам плохо? Вызвать скорую?»
Я открыла глаза. Надо мной склонилась пожилая женщина в пуховом платке и с авоськой, полной картошки. За ней виднелась серая, мокрая стена панельной многоэтажки. Над головой — хмурое, низкое небо, сеющее мелкую, противную морось. Пахло выхлопными газами, мокрым асфальтом и шаурмой из ларька через дорогу.
Я лежала на газоне у подъезда. В грязи. В сером платье служанки, которое после всех приключений напоминало ветошь, которой протирали пол в магической лаборатории.
Рядом со мной, на том же газоне, сидел Рейн. Его волосы были мокрыми, на лице — смесь божественного восторга и глубочайшего шока. Он смотрел на панельную девятиэтажку с таким выражением, будто перед ним возник Храм Всех Богов, не меньше.
— Это… это… — он не мог подобрать слов.
— Это Россия, — сказала я хрипло, садясь и отряхивая с рукава налипший одуванчик.