Безупречная репутация - Марьяна Брай

— Коко, слушай меня внимательно. Сейчас это пойдёт в набор экстренным выпуском. Листовками, вкладышами — как угодно, но к вечеру это должно быть в каждом клубе и на каждом углу Большой Морской.

— Лиза, ты с ума сошла? — Коко быстро пробежал глазами текст. — Если он не испугается...

— Испугается, — отрезала я, чувствуя, как внутри вибрирует натянутая струна. — Такие люди, как он, строят карьеру на незаметности. Родинка под глазом — это его смертный приговор. И мы знаем, что он работает по-крупному. Он поймет, что его «засветили».

Я посмотрела Коко прямо в глаза, и мой голос стал серьёзным:

— Завтра в полдень ты пойдёшь к казначейству. Один. Встань у того самого места, где стояла карета. Будь в пенсне и, думаю, он поймёт. Если мой расчёт верен, он не рискнёт прийти сам, но пришлёт кого-то. Или просто подбросит баул. Ты должен просто ждать.

— А если он пришлёт не деньги, а пару крепких парней с кистенями? — Коко нервно поправил галстук.

— Аристарх Саввич выставит засаду, — успокоила я его, хотя сама не была уверена в этом до конца. — Но ты об этом знать «не должен». Твоя задача — быть лицом честной сделки. Мы даём ему шанс уйти красиво, без уголовного дела. Смирнов умен, он не станет воевать с газетой, которая знает его лицо.

Коко вздохнул, сложил листок и вдруг улыбнулся своей широкой бесшабашной улыбкой.

— Знаешь, Лиза, если нас когда-нибудь сошлют в Сибирь, я уверен, ты и там начнешь издавать «Вестник каторги» и шантажировать надзирателей. Ладно, сделаю всё, как надо. Сам попрошу генерала о поддержке.

Когда он вышел, я опустилась в кресло. Руки, наконец, задрожали. Смирнов не просто мелкий мошенник, он тень. А с “тенями” воевать труднее всего. Но деталь с родинкой... Боже, какая удачная, какая человеческая ошибка!

Окна редакции выходили на темнеющую улицу, где редкие фонари отражались на мокрой мостовой маслянистыми пятнами. Я сидела в своём глубоком вольтеровском кресле, и единственным звуком в кабинете было мерное тиканье напольных часов, которые, казалось, отсчитывали не секунды, а капли моей выдержки. Внизу мерно чеканили свой ритм станки. Мне казалось, что типография – огромный дракон, а станки – его сердце. Я улыбнулась этому сравнению, потому что мечтала сделать «светский Петербург» драконом, сжигающим на своем пути всё.

Вечерний чай на столе давно остыл, покрывшись тонкой матовой пленкой. Я смотрела на свои руки — бледные, тонкие руки Лизаветы Платоновны, и вдруг почувствовала, как внутри меня медленно приоткрывается та самая дверца. Тайный схрон, запертый на три тяжёлых засова, куда я не заглядывала с самого того момента, как очнулась в этом пропахшем нафталином и духами девятнадцатом веке.

Сегодня в ломбарде, чтобы вызвать те сокрушительные, библейского масштаба слёзы, мне пришлось совершить диверсию против собственного рассудка. Я не просто играла, я позволила себе вспомнить мою прошлую жизнь. Вспомнить то, что мне пришлось оставить против своей воли. Вспомнить всё то, что сделало меня той «акулой», которой я была в Москве двадцать первого века.

Мое детство не пахло духами Guerlain. Оно пахло казённой мастикой для полов, оружейной смазкой и пылью бесконечных дорог. Отец, суровый полковник, человек чести и железного устав, кочевал из гарнизона в гарнизон, из одного забытого богом военного городка в другой. Сегодня мы в продуваемом всеми ветрами Забайкалье, завтра — в бетонной коробке под Мурманском, где полярная ночь выедает глаза.

Моими единственными постоянными друзьями были книги. Мама, тихая женщина с вечно печальными глазами, даже будучи библиотекарем, всё равно возила за собой личные книги: связки томов, перевязанные бечевкой. В поселках, где единственным развлечением было наблюдение за тем, как медленно ржавеет трактор на окраине, я читала запоем. Я путала реальность с вымыслом, представляя себя то Анжеликой, то Элизабет Беннет, пока соседские мальчишки кидались в меня косноязычными шутками.

Я проводила в библиотеках все вечера, а часто и все выходные, не занятые уборкой. Мама всегда сидела рядом, и ей, казалось, нравилось, что я не такая, как остальные дети, которых она видит на работе ежедневно. Она, вероятно, считала, что стены библиотек, да и сами книги, добавляют брони, добавляют силы, но в то же время делают человека незаметным, а тем самым и нерушимым, непобедимым.

Мой первый позор, сломавший во мне остатки доверия к миру, случился в восьмом классе. Я написала роман. Огромную тетрадь в девяносто шесть листов, полную возвышенной чуши о рыцарях, которые никогда не опаздывают на свидания и пахнут морским бризом, а не дешевыми сигаретами, выкуренными за школьной кочегаркой. Эту тетрадь нашли одноклассники.

Глас зачитывал мои самые сокровенные строки в раздевалке перед физкультурой, а остальные ржали так, что звенели окна.

«Смотрите, наша Лиза-писалка влюбилась в воображаемого графа!» — кричали они. В тот день я впервые поняла: открываться — значит подставиться под удар.

В институте я стала тенью. Пока подруги бегали на свидания с первокурсниками, я сидела в углу столовой и методично, слой за слоем, заедала свое одиночество пирожками с повидлом. Дешевые, липкие, невыносимо сладкие — они были единственным доступным антидепрессантом.

Именно в этот период погиб мой брат. Единственная моя защита и опора. Тоже военный, как отец, он был примером чести и силы, но одновременно он был доказательством, что в любом несгибаемом и даже жёстком человеке есть душа, забота и мягкость. Он любил меня и маму, дома он превращался в кота, которого хотелось тискать и зацеловывать. Больше я таких мужчин не встречала.

Мужчины? Я смотрела на них сквозь прицел иронии. Доверие было роскошью, которую я не могла себе позволить. Они всегда уходили — или в другой полк, или к другой женщине, или просто в туман своего эгоизма.

Но потом Москва проглотила меня и выплюнула совершенно другим человеком. Сладкие пирожки сменились суши и аперолем. Моя хватка стала стальной, а взгляд — рентгеновским. Я приехала завоевывать столицу и сделала это так виртуозно, что вскоре мое имя шептали в кулуарах Останкино и в вип-ложах Большого театра.

Лиза Первая — лучший имиджмейкер, мастер «черного» и «белого» пиара. Я была Елизаветой Незаменимой — сорокавосьмилетней хозяйкой пиар-агентства «Реноме», женщиной весомых достоинств (во всех смыслах этого слова) и обладательницей пробивного характера, перед которым пасовали даже двери закрытых клубов.

Я не была замужем. Как говаривала моя покойная бабушка: «Лиза, ты слишком умная, чтобы быть счастливой, и слишком гордая,