Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

— Завтра я скажу Канцелярии то, что велит дядя, — произнесла она. — У меня нет выбора, и вы оба знаете почему. Но сегодня я скажу то, чего он не велел.

— Говорите, — сказал Иртан.

— Завтра вас позовут не на слушание. — Эльвира смотрела на меня. — Слушание — декорация. Заключение о недееспособности уже написано. И подписано.

— Кем? — спросила я. И уже знала ответ — по тому, как заныло основание правого большого пальца.

— Вами, госпожа Свидетель. Вчерашней датой.

Подпись. Ровная, уверенная, почти моя. Та, которую я не ставила, — уже стояла под приговором моему пациенту.

— Завтра вас позовут не подписывать, — тихо закончила Эльвира. — Завтра вас позовут отвечать за неё. А за подделку императорской печати и подписи Свидетеля в этой империи наказание одно, и вы его знаете. Дяде останется только выбрать, кем вы войдёте в протокол: преступницей — или покойной.

Свеча в её руке выровнялась и загорелась ровно.

— Зачем вы говорите нам это? — спросила я.

Эльвира поставила свечу на стол, к моим бумагам, и впервые за вечер улыбнулась — не губами, глазами. Так, как улыбаются, когда наконец делают то, что хотели сделать очень давно.

— Я вам ещё в саду сказала. Я хочу, чтобы он выжил. — Она посмотрела на наши руки, всё ещё лежавшие одна поверх другой, и добавила совсем тихо: — Теперь я вижу, с кем у него для этого больше шансов.

Она поклонилась — коротко, без придворной глубины, почти по-человечески — и вышла.

Дверь закрылась.

Мы остались втроём: я, Иртан и подпись, которой я не ставила, — где-то там, в тёмных ящиках Канцелярии, уже сутки работавшая против нас.

— Анна, — сказал Иртан.

— Да?

— Руку я больше не отпускаю. — Он развернул мою ладонь и накрыл второй сверху. — Ни у этой двери, ни у той. Возражения?

Врач во мне поднял руку, чтобы возразить. Женщина во мне эту руку опустила.

— Занесите в протокол, — сказала я.

До Канцелярии оставалось четыре часа — и идти туда предстояло не защищаться, а нападать: против нас была наша же подпись, а у нас — только правда, перстень и невеста императора, вставшая не на ту сторону, на которую её растили.

Из Канцелярии мы вышли победителями — на одни сутки.

Подделку я убила самым скучным способом из возможных: потребовала сверку при всех. Вот моя рука, вот перо — госпожа Свидетель распишется двадцать раз подряд, и пусть писари найдут среди этих двадцати ту, что стоит под заключением. Почерк — та же физиология: петля «А» заваливается вправо только после суток на смене, и тот, кто рисовал мою подпись, срисовал её с расписки о получении, а не с живой руки. Двадцать подписей легли на стол двадцатью пощёчинами. Вирлан смотрел на них с мягким, отеческим сожалением человека, у которого сорвалась не афера — всего лишь одна из афер, — и перенёс слушание «до выяснения обстоятельств».

Сутки. Опять сутки — вечная валюта этого дворца.

А потом дверь малой приёмной закрылась за последним писарем, и Иртан обнял меня. Молча, без предупреждения — так обнимают не женщину даже, а сам факт, что оба ещё живы.

И не отстранился, когда отстраниться было уже пора.

Объятие закончилось — а руки его остались. Одна на лопатке, одна чуть выше пояса, и ни та, ни другая не делали попытки меня отпустить.

В комнате было тихо тем особым родом тишины, в которой два взрослых человека одновременно понимают, что граница, на которой они до сих пор стояли, отъехала куда-то назад, и теперь они оба по другую её сторону.

Я не отступила сразу. Вот в чём была вся беда.

Не отступила — потому что в нём не осталось ни приказа, ни короны, ни того ровного голоса, которым он гасил зал. Был человек, который однажды показал двору рубцы от вливаний на собственных запястьях, а четверть часа назад смотрел, как я расписываюсь двадцать раз подряд, и держал лицо так, будто каждая подпись резала по нему.

Он наклонился.

Я смотрела, как он наклоняется, и не делала ничего, чтобы это прекратить. В голове прошла короткая, очень честная мысль: ещё секунда — и мы оба перестанем делать вид.

Его дыхание коснулось моего виска — сухое, горячее, чуть чаще обычного. Между нами оставался один вдох, и делать его никто из нас не спешил. Я не отстранилась. Я, кажется, даже подалась ближе.

А потом я увидела зрачок.

Левый. Чуть шире правого.

Самую малость — на палец врача, не больше, — но вертикальный росчерк в золотой радужке с одной стороны раскрылся не так, как с другой. И сразу, следом, всё остальное собралось в одну строку, стоит зацепиться за первое: испарина у виска, которой минуту назад не было. Дыхание — на полтона чаще. И пальцы. Та рука, что лежала у меня на лопатке, дрожала.

Не от чувства. От тела.

Анна. Ковалёва. Симптомы. Не губы. Симптомы.

Я отстранилась — резко, всем корпусом, как отстраняются не от мужчины, а от стола, на котором что-то пошло не так. Перехватила его запястье, развернула к свету, прижала два пальца под основание большого. Пульс шёл частый и неровный, с тем мелким провалом на четвёртом ударе, который я уже знала наизусть и ненавидела всем сердцем.

— Сядьте, — сказала я.

— Анна.

— Сядьте, Ваше Величество. Это приказ врача. И, к сожалению, не то, что вы подумали.

Секунду он стоял, всё ещё наклонённый ко мне, и в лице у него было что-то, для чего у меня не нашлось медицинского термина. Потом сел. Послушался — не императора во мне, а того, что было в голосе.

Я завела его зрачок под свет ладонью, пощупала шею под челюстью, заглянула за нижнее веко. Зрачковая разница уже сглаживалась — то есть это был не удар, не кровь в голове, а проход. Волна. То самое «дать выйти в голос или пламя», от чего мы недавно еле увернулись. Тело отыгрывало старое отравление с опозданием, как отыгрывает любой грамотно подобранный яд: не сразу, а тогда, когда пациент решит, что обошлось.

— Когда последний раз пили? — спросила я.

— Утром.

— Из чего.

— Из утреннего графина. — Он помолчал. — Сальвина вы заперли. Кубки всё равно кто-то наполняет.

Ну конечно. Заперли руку — осталась схема.

— Дышите ровно. Считайте до десяти и не геройствуйте. Если сейчас полыхнёте, мы потеряем не достоинство, а полкомнаты.

Он усмехнулся — бледно, но усмехнулся, и