Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая
Пока мать с дочерью ужинали, начало темнеть, небо на западе над Окой облилось багрянцем. Покончив с едой, Агнея взяла прялку, растворила дверь избы.
– Здорово вам, вечерняя заря Марья, полуденная заря Дарья, утренняя заря Макарида! – поклонилась она небу, потом положила донце на порог и уселась.
С детства Елеса слышала эти приветствия и знала все зори по именам. Видела их как живых – веселых сестер в розовых и багряных платьях, в золотых звездных венцах, а если озябнут – закутаются в белый пух облаков, завернутся в серо-черные шкуры косматых туч. Наверное, и они ее знают: сколько раз уже она выходила под все четыре зари с тем или иным делом!
Еще не совсем стемнело, а уже показалась луна. Низко вися над небокраем, смотрела прищуренным желтоватым глазом, как Агнея прядет, тянет нитку наоборот – справа налево, держа веретено в левой руке. Так тянут нить для ворожбы, а Агнея одинаково ловко умела делать и для людей, и для нелюди.
Елеса сидела в избе, невольно прислушиваясь к шепоту. Разобрать слов было нельзя, но она и так знала, что такое мать бормочет. Просит, чтобы Егорий и Власий поставили «тын медян» от земли до неба вокруг красного бычка – от серого волка, от черного медведя.
– И как огонь палит – не потухает и сколь же скоро горит – не угасает, так бы бычок успенский горевал бы по мне, рабе божьей Агнее. Как голос мой услышит или меня увидит, чтобы шел и бежал ко мне, утром по солнцу, ночью по месяцу…
С тех пор как Елесе сравнялось семь, каждую весну мать водила ее на берег Оки, к старой иве, и там, заставив залезть на толстую ветку, велела повторять все заученные заговоры, проговаривать, чтобы не забыть. И с каждым годом их делалось больше. Эти сидения на иве Елесу даже забавляли. Кое-что страшное ей пришлось пережить лет семь назад, в первую зиму, когда она надела поневу и стала считаться взрослой девушкой. «Если хочешь, как годы выйдут, в знатки перейти, – сказала ей тогда мать, – надо тебе кое с кем повидаться».
«С кем же?» – спросила Елеса с тайным трепетом: уже знала, из какого мира гости приносят знания.
«А вот увидишь», – сказала Агнея, помолчав.
И сколько Елеса ни упрашивала, мать ничего более не пояснила.
В самое Рождество Христово Агнея тайком от сельчан отвела двенадцатилетнюю дочь в баню возле Оки.
«В полночь, как петухи пропоют, все кончится, – сказала Агнея на прощанье. – До петухов продержись. Если продержишься, то в силу войдешь, мне истинной помощницей станешь».
«А если не продержусь?» – буркнула Елеса, несколько обиженная тем, что ей не открыли, чего ждать.
«Тогда… – Агнея с сожалением посмотрела в ее нахмуренное лицо и положила ладонь ей на голову, – придется мне новую себе дочку искать. Только нелегкое оно дело – такие, как ты, редко родятся. Ты уж сделай милость – продержись».
«Какие – как я?» – Елеса заглянула матери в лицо – еще снизу вверх, хотя уже начала быстро расти.
«Такие… каких зайцы приносят и в огород подкидывают!» – Агнея усмехнулась и снова потрепала ее по голове.
Елеса с детства знала: ее когда-то принесли зайцы и подкинули Агнее в огород. Та не раз ей рассказывала, как пошла полоть морковь и издали услышала младенческий крик, а потом нашла в борозде младенца, завернутого в заячью шкурку. «Если что – убегу авось», – подумала Елеса, вспомнив эту шкурку, хранимую в материнском ларце, и отважно переступила порог бани.
Закрыла дверь и очутилась в полной темноте. На ощупь вставила лучину из припасенного пучка в щель между камнями печи – та занимала почти половину тесной бани, – и стала выбивать искру, целя в скопление сажи над печным устьем. Сажа затлела, Елеса подожгла полосочку бересты, а от нее лучинку. Тусклый свет не разлился, а скорее просочился сквозь тьму – понемногу глаз начал различать черную громаду печи, лавки, полки и шайки. Елеса внимательно огляделась: пока ничего особенного. Но она не просто знала, а кожей и нутром чуяла: эта обыденность – только видимость. Да и бывает ли обыденность в бане – в том месте, где белый свет встречается с темным, а живые – с навью? И сегодня, нынешней страшной ночью, когда зимняя тьма глотает солнце перед его новым рождением, а небеса открываются, выпуская в мир давно умерших дедов, ей предстоит некая встреча…
Зубы застучали, и Елеса сжала их покрепче. Давным-давно она поняла, чем ее родители отличаются от прочих миловских. И бабка Соломонида отличалась, и ее мать. Каждый из них – и отец тоже – в свое время пережил свою встречу. Были ли такие, кто не пережил? Да сколько угодно, отмахивалась от вопроса мать. Многие хотели бы в знатки войти, да не всякому дается.
«Не слишком ли я мала для этого?» – билось в голове. Двенадцать лет – одной ногой еще в детстве, и только впереди уже мерещится, манит и морочит юность. Оплошаю – и не вырасту. А матери зайцы другую дочку принесут… От страха собственное тело казалось хрупким, как сделанное из тонкого льда. Но Елеса знала: она не побежит отсюда, хоть дверь не заперта и никто ее здесь силой не держит. Но ей нужно здесь быть, пережить эту ночь. Иначе вся жизнь ее будет напрасной, нить судьбы не спрядется.
С собой Елеса принесла прялку. Сообразив, как опасно в таком месте стоять столбом, положила донце на лавку и уселась. Сразу почувствовала себя лучше. Прялка – орудие Мокоши, ее нынче велено звать Параскевой-Пятницей. Сидеть на прялке – все равно что на коленях у святой матушки. Она в обиду не даст.
Одолевая дрожь в пальцах, Елеса принялась прясть. Чуть потрескивала лучина, издали, из села, порой доносился шум гульбы. Никто сейчас не спит – все миловские сидят за богато накрытыми столами, ходят по гостям, пьют, пляшут, ряженые просят угощения и пугают народ, играют на рожках, ловят девок и сажают в сугробы, а те хохочут и визжат… Где-то гурьба молодежи играет «в умруна» – это жутко, но больше смешно.