Ноктюрн - Карина Халле

Марко резко оборачивается, всё ещё сжимая в руке телефонную трубку. Удивление на его лице быстро сменяется холодным расчётом.

— Взлом и проникновение, — замечает он, бросая взгляд на мой пистолет. — Низковато для частного детектива с твоей репутацией, не находишь, Каллахан?

— Как и избиение женщин, но тебя это не остановило.

На его избитом лице появляется ухмылка.

— Так вот в чём дело? Из-за Лены? Думаешь, ты первый, кто по ней сохнет? Она принадлежит мне. Принадлежит Микки. Ты просто временное развлечение.

Ярость, тлевшая с нашей стычки в квартире Лены, вскипает с новой силой.

— Она принадлежит только самой себе.

Марко смеётся — резким, уродливым смехом.

— Сразу видно, что ты ничего не знаешь. Лена Рид совсем не та, кем ты её считаешь. Она…

— Заткнись. — Я делаю шаг ближе, рука с пистолетом остаётся твёрдой, хотя внутри всё дрожит от ярости. — Просто заткнись нахуй.

Он поднимает руки в притворной капитуляции, но глаза его продолжают просчитывать варианты, выискивая лазейку.

— И какой у тебя план, детектив? Пристрелить меня? Думаешь, Микки не поймёт, кто это сделал? Думаешь, выйдешь из этого дома живым, если нажмёшь на курок?

— Я не собираюсь стрелять. — Я чуть опускаю пистолет. — Просто хочу поговорить о границах. О том, что случится, если ты ещё хоть раз прикоснёшься к Лене.

Выражение лица Марко меняется — по нему расползается хищная улыбка.

— Бедный ублюдок. Ты втюрился в неё, да? Из-за какой-то рыжей сучки себе всю жизнь испортил.

Мир вокруг окрашивается в красный цвет.

— Знаешь, — продолжает он, медленно тянясь к сигарной шкатулке на столе. — Я закрою глаза на это маленькое вторжение в мой дом. Чёрт, даже замолвлю за тебя словечко перед Микки. Но держись от Лены подальше. Найди себе другую бабу. Которая не занята.

— Я сказал закрой рот, — повторяю я, но мой голос звучит глухо, словно я слышу себя из-под воды.

Марко открывает шкатулку, и я напрягаюсь, ожидая, что он достанет оттуда оружие.

Вместо этого он достаёт сигару, постукивает ею по шкатулке и зажимает в зубах.

— Знаешь, в чём твоя проблема, Каллахан? Ты мнишь себя лучше нас всех. Эдакий рыцарь в сияющих доспехах.

Он чиркает спичкой, и пламя освещает жестокую насмешку в его глазах.

— Но ты не такой, верно? В тебе что-то не так. Я это вижу. Что-то тёмное. Ты вовсе не рыцарь, и доспехи твои не блестят.

Стук в висках нарастает, зрение сужается, пока я не вижу ничего, кроме самодовольной физиономии Марко и дрожащего язычка пламени перед его сигарой.

Господи. Только не сейчас.

Не сейчас.

— Взгляни на себя, — продолжает он, раскуривая сигару и затягиваясь. — Тащишься ко мне в дом с пистолетом. Ради женщины, которая год грела мою постель. Она хороша, да? Так ловко даёт тебе почувствовать себя важным. Её ротик. Те звуки, что она издаёт, когда ты в ней. Как она…

Я не помню, как пересёк комнату. Не помню, как убрал пистолет в кобуру. В один момент я стою в дверях, а в следующий — мои руки сжимаются у Марко на горле, я поднимаю его с пола силой, о которой не подозревал.

Его глаза вылезают из орбит, руки цепляются за мои, но я не могу остановиться. И не хочу. Ярость поглощает меня, превращаясь во что-то первобытное.

Голод.

Лицо Марко становится фиолетовым, его сопротивление слабеет.

Где-то на задворках сознания голос кричит мне остановиться, твердит, что я не такой.

Но этот голос тонет в рёве в ушах — в требовании крови, что подавляет всякий разум.

А потом что-то меняется. Зрение обостряется невиданно. Я вижу каждую пору на коже Марко, каждый лопающийся капилляр в его глазах. Я слышу его сердце — бешеное, но замедляющееся, — ток крови по венам. И я чую его — страх, одеколон, а под всем этим — железный запах его крови.

У меня рот наполняется слюной.

В дёснах возникает странное тянущее ощущение, острая боль, и потом…

Я прихожу в себя от вкуса меди и соли.

Мгновение не могу вспомнить, где нахожусь, голова раскалывается — хуже любого похмелья в жизни. Я на коленях на деревянном полу, мир кружится вокруг. Пытаюсь подняться — и руки скользят по чему-то тёплому и мокрому.

Кровь. Очень много крови.

Она повсюду: лужи на полу, брызги на стенах, одежда пропитана. Металлический запах забивает ноздри — такой сильный, что я чувствую его на корне языка.

И тут я вижу Марко.

То, что от него осталось.

Он лежит навзничь: горло разорвано, грудь — сплошные глубокие рваные раны.

Одна рука вытянута, запястье рассечено до кости. Глаза уставились в потолок, застывшие в ужасе.

Я отползаю назад, пока спина не упирается в стену. Из груди вырывается звук — наполовину всхлип, наполовину рвотные позывы.

Что случилось? Кто это сделал?

В голове мелькают обрывки воспоминаний: я слежу за Марко до его дома, сталкиваюсь с ним, сжимаю его горло… А после — ничего. Просто пустота там, где должны быть минуты, а может, и часы.

Это сделал я?

Мог ли я такое сотворить?

Желудок сводит, и меня рвёт прямо на пол. Кровь. Меня рвёт кровью. Я ранен?

Лихорадочно ощупываю себя в поисках ран, но вижу лишь разбитые костяшки — от той, первой драки. Если только у меня нет внутреннего кровотечения — а я этого не исключаю, — то кровь не моя.

Это кровь Марко.

Боже. Что я наделал?

С трудом поднимаюсь на ноги, комната плывёт, пока я пытаюсь собрать воедино, что произошло. Помню ярость — такую, какой никогда прежде не испытывал. Помню, как хотел причинить ему боль, наказать за то, что он трогал Лену, угрожал ей.

Но это? Эта звериная жестокость?

Звук снаружи возвращает меня в реальность — машина проезжает по дороге внизу.

Действительность обрушивается на меня всей тяжестью: я стою в кабинете убитого человека, весь в его крови, и не помню, как его убил.

И не просто убил — растерзал.

Как зверь.

Нужно всё убрать. Нужно подумать.

Мой револьвер всё ещё в кобуре — так и не пригодился. Орудие убийства — если оно вообще было — нигде не видно. Я что, воспользовался ножом? Голыми руками?

Смотрю на свои ладони — они дрожат, покрыты коркой подсохшей крови. Не верится, что эти руки могли разорвать человеку горло.

Но вот он — результат.

Заставляю себя думать, отбрасывая ужас и шок. Марко работал на Микки Коэна. Его отсутствие быстро заметят. Нужно