Любимица Жнеца - Афина Шторм

— А восемьдесят членов экипажа, которым нужен их капитан в здравии? — спрашивает он. — Что они будут нести, когда ты станешь после той станции опустошённым?

Я не отвечаю. Ответить нечего.

Иду на капитанский мостик и по привычке вывожу на экран трансляцию с её камеры, убеждая себя, что это просто бдительность. Человек в машинном отделении с Кэйлисом, рукава закатаны, они спорят о полярности, и она смеётся над его словами — коротко, удивлённо, словно смех вырвался раньше, чем она успела его сдержать. А трое членов моего экипажа, которые неделю назад желали ей смерти, заглядывают в люк, чтобы понаблюдать за ней.

Я сижу в темноте на мостике и чувствую, как меня захлёстывает надежда, словно вода, напирающая на дверь, которую я держал запертой всю свою жизнь, и с холодной ясностью капитана понимаю: дверь вот-вот поддастся. Остаётся лишь один вопрос: сколько нас окажется за ней, когда это случится.

На третьем гудке на линии фильтрации срывает уплотнитель — именно так я и выбираюсь из кормового отсека.

Я слышу сигнал тревоги раньше, чем прибегает Кэйлис, и уже стою на ногах.

— Это та самая линия, которую мы латали, — подмечаю я через решётку. — Заплатка не выдержала, да? Ты перепутал полярность на обратке.

— Я… это не… — Он открывает люк ещё до того, как успевает решить, что действительно хочет это сделать. — Ваша с меня шкуру спустит.

— Значит, не скажем Ваше.

Я выбираюсь наружу и двигаюсь быстрее, чем кто-либо успевает опомниться. Никто меня не останавливает: весь отсек провонял горелым хладагентом, а экипажу, которому нечем дышать, плевать, кто именно наладит подачу воздуха.

Машинное отделение — это целый собор из металлолома, и он тонет. Я нахожу обратную тягу, вижу ошибку Кэйлиса и запускаю туда руки так, как делала это сотни раз с сотнями умирающих систем в куда более скверные дни.

— Разводной ключ. Длинный. А теперь отвечай, что ты сделал, чтобы я поняла, что именно ты испортил.

Он рассказывает. Я работаю. Отсек заполняется Жнецами: они приходят посмотреть, как человек облажается, но остаются наблюдать, как я этого не делаю. Когда линия схватывается и воздух в отсеке из ядовитого превращается в просто затхлый, кто-то даже издаёт короткий звук, который я уже начала распознавать как одобрение.

После меня ловит Ваша. Она не нависает надо мной — ей это и не нужно.

— От тебя есть польза, — звучит так, будто это оскорбление, которое Ваша решает себе позволить. — Полезность делает капитана беспечным. А беспечные капитаны губят экипажи. — Она подходит достаточно близко, чтобы я разглядела амулеты из костей, вплетённые в её волосы. — Что бы ты там ни задумала с ним сделать — прекрати. Он провёл нас через такие голодные времена, каких ты и представить не можешь. Я не позволю человеку выбить почву у него из-под ног.

— Я ничего с ним не делаю.

— Ты дышишь. На корабле этого достаточно, — фыркает Ваша и уходит, оставляя меня с этой фразой — самой честной угрозой, какую мне бросали за последние годы.

Тем вечером переход в гиперпространство проходит с сильной турбулентностью. Я пересекаю мостик над машинным отделением, когда пол резко кренится вбок, и мои ноги полностью отрываются от настила. На один долгий, ослепительно яркий миг я не чувствую под собой ничего, кроме пустоты, а до поручня не дотянуться — слишком далеко.

А затем «пустота» исчезает. Меня подхватывает рука, крепкая, как балка корпуса, и я оказываюсь прижата к груди, горячей, как двигатель на ходу. За то время, пока я падала, капитан пересёк половину отсека.

Мы оба замираем. Его ладонь распластана у меня на спине, и там, где он касается, жар проникает сквозь куртку, под кожу, добираясь до чего-то, чему у меня нет названия. Я чувствую, как это прошибает и капитана тоже: по всему его телу пробегает судорога, глаза распахиваются, хватка становится крепче, будто он боится, что я растворюсь.

— Ты быстрый, — выдавливаю я, потому что альтернатива шутке — это спросить, что только что прошло сквозь нас обоих.

Он осторожно ставит меня на ноги, с заботой, которая совсем не вяжется с его габаритами, и отступает на положенное расстояние.

— Смотри под ноги, — грубо бросает он и исчезает раньше, чем я успеваю ответить.

Я стою на мостике, сердце колотится как сумасшедшее, а отпечаток его ладони на моей спине всё ещё тёплый. И пугает меня вовсе не падение. Пугает то, насколько безопасно я себя чувствую в объятиях того, от кого, по всем правилам, должна бежать без оглядки.

Пустоши дают нам короткую передышку в виде затишья, и это единственное предупреждение, на которое они вообще способны. Я сам встаю за штурвал, чтобы провести корабль через поле обломков, поглотившее целый боевой флот ещё за сотню лет до моего рождения.

Когда наступает время смены вахты, я не иду спать. Спускаюсь в обзорную кабину в носовой части корабля — ту, о которой экипаж почти забыл, — и делаю то, что делаю в одиночестве с тех самых пор, как стал достаточно взрослым, чтобы осознать, что такое горе: включаю записи.

Их всего четыре часа. Четыре часа от целой цивилизации. В основном, это музыка — ишани пели так, как другие народы дышат, — и немного речи: голоса, читающие стихи на языке, который я могу прочесть, но на котором так и не научился думать. Я позволяю звукам заполнить тёмную комнату, сижу в сером свете мёртвых звёзд за иллюминатором и на одну вахту позволяю себе стать тем, кем меня создали до того, как Пустоши перекроили нас. Не капитаном. Не оружием. Потомком клана, который создавал прекрасное и верил, что галактика позволит ему продолжать это делать.

Я не слышу, как открывается люк.

— Это не пиратская музыка, — ухмыляется Алтея.

Я вскакиваю на ноги раньше, чем успеваю об этом подумать, что говорит о том, насколько я потерял бдительность: никто не может приблизиться ко мне на расстояние вытянутой руки так, чтобы я этого не услышал. За двадцать лет такого не случалось ни разу. Алтея стоит в проёме, скрестив руки на груди, подсвеченная голубым свечением записи. Она не боится, а я так устал быть единственным в комнате, кому известно, кто я такой.

— Тебе следовало быть в кормовом отсеке, — сухо говорю я.

— Кэйлис забывает его