Принц Мечей - Элис Кова
Сев, я замечаю, куда делся Каэлис.
Он не стал ложиться в постель рядом со мной, несмотря на ее исполинские размеры. Он не занял это место лишь потому, что его не пригласили; иной причины я просто не вижу. Его нет и на одном из диванов в другом конце покоев. Второй принц Орикалиса, директор Академии, рожденный Пустотой, убийца кланов, кровавый мясник… провел эту ночь на голом полу возле меня — только для того, чтобы ни на миг не отходить от моей кровати.
Меня водят исключительно между двумя комнатами. Одна — комната боли. Вторая — исцеления.
Дни сливаются в единое марево агонии и сращивания тканей, полузабытья и вынужденного сна, когда Каэлис призывает Четвёрку Кубков, чтобы вырвать меня из когтей нескончаемых мучений. Я не сопротивляюсь этой передышке.
Но он всегда рядом.
Он приносит мне лёд и воду. Бульон и хлеб, когда желудок уже способен принять что-то более существенное. Он прижимает влажную прохладную ткань к моему лбу.
Ни разу ни он, ни его кошка не оставляют меня одну.
Мои глаза становятся поводом для долгих споров. Их алый цвет, пусть и не вовсе неслыханный, встречается слишком редко, а потому его необходимо изменить. Он неразрывно связан с дурной славой преступницы Клары Грейсворд. Мы бесконечно спорим о том, что можно с ними сотворить без ущерба для зрения.
Наши обсуждения затягиваются настолько, что дают мне время оправиться как следует — не только за счёт карточного исцеления. Мысли обретают былую ясность, и я уже могу помогать ему с магической теорией.
— А что насчёт Колеса? — спрашиваю я, хотя в памяти тут же всплывает предостережение Элорина.
— Слишком непредсказуемо. Зная наше везение, ты вообще останешься без глаз, — бормочет Каэлис, постукивая пальцем по обеденному столу. Приятно просто сидеть друг напротив друга, будто всё нормально, даже если я прекрасно знаю, что это ложь. Ткань, наброшенная на каждую отражающую поверхность — включая полированное дерево столешницы, — чтобы я не увидела то чудовищное месиво, в которое превратилась, служит тому безжалостным напоминанием.
— Стоит ли напоминать тебе, что я чертовски везучая? Рано или поздно мне придётся его использовать; разве не разумнее попытаться в контролируемых условиях?
— Если ты настолько уверена в себе…
Именно эти слова заставляют меня отступить. Я слишком слаба, чтобы с уверенностью применять Старший Аркан. Вместо этого мы возвращаемся к карте, которую давным-давно без раздумий отмели как средство моей защиты.
Семёрка Кубков меняет внешность лишь ненадолго, создавая иллюзию. Однако, если усилить чары Десяткой Кубков и сплести их с малым желанием Девятки Кубков, изменения будто бы приживаются — по крайней мере, вполовину. Перемена выходит едва уловимой и слишком незначительной, чтобы использовать её для чего-то ещё, особенно учитывая, сколько магии на это уходит. Мы теряем прорву времени. Но этого хватает, чтобы цвет моих глаз, по словам Каэлиса, сдвинулся к более ржаво-карему оттенку, а большего нам и не нужно.
Процесс мучительно затягивается.
Куски меня прежней разбросаны по всему полу. Каэлис начинает применять Восьмёрку Монет — карту, ускоряющую работу над любым замыслом, — чтобы подстегнуть собственные усилия и заставить моё тело исцеляться быстрее, пока мы перекраиваем другие части. В моменты ясности сознания я слышу, как он бормочет себе под нос, но ему и не нужно озвучивать тревоги вслух.
Стремительно приближается Праздник Огня, а с ним — и новый учебный год в Академии Аркан.
К этому сроку всё должно быть кончено.
Наконец я просыпаюсь — и его рядом нет.
Вместо него на краю кровати лежит аккуратная стопка сложенной одежды. Я изучаю её, проводя каждую деталь сначала взглядом, затем — кончиками пальцев. Первый слой — приталенная туника глубокого тёмно-синего цвета. Высокий ворот и длинные рукава, отороченные серебряной вышивкой по краям. Рукава сужаются к запястьям, но остаются свободными в плечах — крой явно рассчитан на то, чтобы давать свободу движениям и не мешать в бою. Под ней — простые брюки, которые заправляются в начищенные до блеска кожаные сапоги. А поверх всего — длинный серебряный жилет, полы которого доходят почти до икр.
Этот наряд напоминает мне платье, в котором я явилась в замок в Очаге Судьбы на прошлых зимних каникулах. И с учётом всего прочего… я лишь сильнее убеждаюсь, что это не просто вещи, подвернувшиеся под руку. Их сшили на заказ. Скроили специально для меня.
Сверху лежит записка с коротким указанием: «Оденься и выйди ко мне на ужин».
— До чего театрально, — любовно шепчу я и принимаюсь натягивать одежду, пока сумерки льются сквозь его окна.
Одеваясь, я чувствую себя чужой в собственном теле. Прошло два дня с тех пор, как он резал меня в последний раз. Отёки на щеках и челюсти наконец сошли. Зрение больше не застилает муть от бесчисленных красителей и настоев, которые мы с Каэлисом закапывали мне в глаза, перебирая способы совладать с их цветом. А мои волосы… Они ложатся мягкими небрежными волнами, доставая почти до талии. Это единственная черта в моём новом облике, которая мне знакома. Ничего другого в своём новом теле я ещё не видела.
Принц ждёт меня в столовой, небрежно прислонившись к столу. Стоит его взгляду упасть на меня, как он тут же выпрямляется. На секунду в его глазах вспыхивает искра сомнения. Он слегка щурится, словно дотошно оценивая собственную работу. Или… возможно, пытаясь привыкнуть к тому, как я выгляжу теперь, вместо той, которую знал всегда.
— Ну? — Я развожу руки в стороны. — Похожа на Клару Редуин-Грейсворд? На пресловутую преступницу?
— Ни единой чертой, — отзывается он с ноткой благоговейного трепета. — Взгляни сама. — Каэлис указывает на угол комнаты, где к стене прислонено высокое зеркало в железной раме; оно выставлено под идеальным углом, чтобы ловить свет люстры и ночных свечей. И всё ещё занавешено плотной тканью.
— Ты уверен? — перевожу я взгляд с него на ткань.
— Рано или поздно тебе придётся это сделать. Думаю, время пришло.
Сердце глухо колотится о рёбра, пока я пересекаю комнату. Моя походка изменилась. Каждый шаг ощущается немного иначе, чем я помню.
Каэлис не сводит с меня пристального взгляда. Эта тревожная складка на его лице выдаёт, что он делает нечто большее, чем просто оценивает объем предстоящих трудов. В его глазах кроется что-то куда более глубокое. Что-то столь же туго скрученное в узел, как и внутри меня.
Когда я