Возлюбленная Верховного Бестиара - Марина Эльденберт

– Спокойной ночи, родная, – прошептала сдавленно. – Поговорим утром.

Как будто она могла слышать мои слова. Я, не отрываясь, смотрела на нее: в спальне Снежаны никогда полностью не приглушали свет, потому что дочка боялась темноты. Узорчатый ночник отбрасывал причудливые тени на ее личико, заставляя сердце сжиматься от нежности, от любви и от страха… за нее.

Что теперь будет? Что ж я за мать такая, если допустила, чтобы моя дочь все это услышала так? О чем я только думала, когда начала высказывать все Богдану в двух шагах от нее?

Да будь оно все проклято!

Будь он проклят!

Я злилась на него, но больше всего я злилась на себя. Никак не могла себя простить за то, чего уже не могла изменить. От этого не получалось заснуть, а ворочаться лишний раз я боялась: вдруг разбужу свою малышку снова, и она опять начнет плакать?

Поэтому тихо и неподвижно лежала на одному боку, хотя все уже затекло. Из-под кровати вылез перепуганный Бантик и принялся урчать снизу, потом и вовсе запрыгнул на постель. Похоже, мы здорово его напугали сначала своей ссорой, а после Снежана добавила котенку страха слезами и криками.

Поэтому я не стала его прогонять, только сняла, когда он попытался залезть на подушку к дочери, и пересадила на одеяло в ноги. Покрутившись на месте, котенок свернулся клубочком и засопел.

Я же продолжала лежать, глядя, как крутятся тени от ночника, как они медленно ползут по стенам, ласково гладят лицо моей дочери. В этой бесконечной ночной карусели я сама не заметила, как провалилась в сон.

Проснулась от того, что Зарина осторожно тронула меня за плечо.

– Простите. Простите, уже несколько раз приходили от Верховного Южной Лазовии… Говорят, он хочет вас видеть.

Услышав о Михаиле, я мгновенно открыла глаза.

– Сколько раз, говоришь, приходили? И сколько времени?

– Да раз пять. Сейчас уже два пополудни.

Я села на постели, мигом стряхнув с себя остатки сна. Разом обрушились воспоминания о прошлой ночи.

– А Снежана…

Я проследила взгляд Зарины и увидела, что дочь по-прежнему спит рядом со мной. В одеяле в ее ногах осталась небольшая вмятинка на месте, где спал котенок, но в остальном все было так, как когда я ее укутывала. Она спала в той же самой позе, с тем самым выражением лица.

И это моя дочь, которая умудрялась либо завернуться в одеяло, как в кокон, либо полностью выползти из под него и сбить в кучу. Моя дочь, которая просыпалась раньше всех!

Меня окатило холодом. Жутким холодом.

– Снежана, – я тряхнула ее за плечо. – Снежана, маленькая! Проснись!

Я крикнула так, что Зарина испуганно вытаращила глаза.

Но все было тщетно. Снежана не реагировала на мои прикосновения. И не просыпалась.

Богдан

Разговор с Алиной оставил горькое послевкусие. Думал ли он, что все будет просто? Наверное, нет. Только не с Алиной. С ней никогда просто не было, она всегда умудрялась перетряхнуть его так, что все чувства выворачивались наизнанку. Хорошие, плохие, она раскрывала в нем все и усиливала настолько, насколько это вообще возможно.

«А если бы сказала, ты бы передумал жениться?»

Проблема заключалась в том, что да. Он бы передумал. Он бы наплевал на все устои общества, не стал бы связывать свою жизнь с Анной, вызвал бы Михаила на дуэль, да что угодно! Лишь бы забрать Алину, увезти ее с собой. Тот Богдан точно выбрал бы Алину, а тот, кем он стал…

Ночь показалась ему бесконечной.

На бессонницу Богдан никогда не жаловался, но сегодня ему не удавалось заснуть. Стоя у окна, он смотрел на погруженный в сонное молчание Талминбург, укутанный ночной шалью, и думал, думал, думал.

О том, как могла бы сложиться их с Алиной жизнь.

О том, где бы он сейчас был.

Семен в свое время выбрал отказаться ото всего, чтобы быть с женщиной, которую он любит, и ни разу об этом не пожалел. Сейчас Богдан завидовал ему: хотел бы по-хорошему, но по-хорошему не получалось. Каждый раз, когда он видел друга с женой, внутри все переворачивалось. От их простого семейного счастья. От того, что в конечном итоге, оказавшись в Северной Лазовии, Семен все же снова обрел возможность быть бестиаром, получил (от него, между прочим) земли и поместье. У него было все.

У Богдана – золотая клетка.

Пресловутый долг. И обязанности. Море обязанностей, в том числе перед народом Северной Лазовии, перед всеми бестиарами, которые ему доверились, перед сыновьями, перед Анной… Где в этой бесконечной череде долга было место Алине?

Только сейчас он задумался о том, как он себя чувствует.

Только сейчас снова и снова прокручивал в голове то, что она ему рассказала. Оказавшись наедине со своей магией, природу которой объяснить-то сложно, не говоря уже о том, чтобы контролировать, она сумела это сделать. Справилась. Самостоятельно научилась, нанесла руны.

Все это время защищала свою дочь и себя, хотя другая на ее месте либо умерла бы, либо действительно прыгнула в постель к Михаилу, выполняя все его прихоти. Любая другая сломалась бы, потеряла себя, превратилась в тень.

Но только не Алина. Алина сумела построить свою жизнь так, как хотела. Развернуть ее в нужно русло даже при том, что не сумела получить свободу. Уберегла себя и Снежану.

Одна.

Где в череде этих событий было место ему, Богдану?

А главное – нужен ли он ей? После всего.

Бесконечно, снова и снова он возвращался к тому злосчастному дню, разделившему жизнь на до и после. Поворотный момент, когда он поверил ей… и так было проще. Проще посчитать ее расчетливой, выбравшей сильнейшего, уехать с Анной, забыть обо всем.

Потому что Алина была права, у них бы не получилось счастья втроем. Она не из тех, кто готов становиться любовницей при жене.

Занялся рассвет. Поначалу Богдан думал, что пойдет к ней с первыми лучами солнца, но, стоило ему взойти, он понял, что нет. Что ему нечего ей сказать, хотя столько всего горит в груди. Что у него нет для себя оправданий, да и не нужны ей сейчас оправдания.

Это выбивало из-под ног почву, заставляло чувствовать себя бессильным, злило. От приступа ярости, накрывшего его после завтрака (Богдан вряд ли понял, что вообще проглотил, хотя слуги меняли тарелки, как