Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая

смогла бы сказать, который из двух Романов, на недолгое время представших глазам собравшихся в горнице, был настоящим, а какой – поддельным. Увидев входящего Романа с Георгиевым мечом, она не усомнилась, что это – настоящий князь. Лишь удивилась, что он явился к ней по собственной воле, но ведь Ильян в его облике всегда приходил только ночью, а с тех пор как она его разоблачила, и вовсе этим обманным обликом пренебрегал.

Когда ворвался Всеволод с саблей и набросился на Романа, Апракса тоже подумала, что деверь взбесился, что он ослеплен чарами и хочет убить собственного брата. Но когда другой Роман вошел из сеней, ее убежденность дрогнула и пошла трещинами. Она уже не помнила, о чем с ней разговаривал первый Роман. Ярость Всеволода заставила думать, что он каким-то образом проник в истину, а она опять обманулась.

Теперь Апракса, слыша крики и суету в передней горнице, в тереме и во дворе, понимала одно: какой-то из двух Романов убит. Если с ней говорил настоящий князь – Всеволод зарубил родного брата. Если поддельный – она потеряла Ильяна. Она не знала, что хуже, и ужас случившегося не давал ей дышать.

Через какое-то время дверь открылась, кто-то вошел. У Апраксы не было сил повернуть голову – она боялась того, кого могла увидеть.

Кто-то сел на край постели. Над ней склонился Роман – узкое, продолговатое лицо с высоким лбом, изломленными темными бровями, темной бородкой. Выражение его было хмурое. Именно это выражение она видела у него так часто, что стало ясно: это он, Роман Глебович, князь плечеевский. Он уцелел, а Ильян убит.

Открытие пронзило грудь болью, как стрела. Апракса закрыла глаза, под веками вскипели слезы, поползли из уголков глаз на виски.

Роман прилег рядом с ней, обнял, прижался лицом к ее лицу. Она ощутила прикосновение его бороды, горячих губ к щеке. И теплый ласковый голос прошептал:

– Не плачь, лебедь моя белая. Я здесь, с тобой. Все у нас будет хорошо.

Апракса содрогнулась всем телом. Тот Роман, с которым она повенчалась, не называл ее лебедью белой и не умел быть с ней ласковым. Все ее существо пронизал горячий восторг узнавания, жизнь вернулась и отбросила смерть прочь. Она подняла веки и встретила взгляд знакомых темных глаз. Черный зрачок в глазах Романа вдруг вытянулся, стал узкой длинной щелью сверху вниз, и из этой щели полыхнуло пламя. Зрелище было жутковатое, но для Апраксы ничего не могло быть отраднее.

Дрожащими руками она вцепилась в него, припала головой к груди огненного змия и зарыдала разом о боли и от облегчения. Все было ужасно, но тот единственный, кто привязывал ее к жизни, уцелел и остался с ней.

– Ты будешь… будешь… со мной? – едва могла она выдавить сквозь рыдания. – Никогда… меня… не оставляй…

– Никогда, лебедь моя! – Он обнял ее и поцеловал в лоб. – Никогда я тебя не покину, до самой смерти будем мы неразлучны. Клянусь тебе громом небесным, солнцем ясным и звездами частыми.

Апракса прижималась лицом к его груди, вслушиваясь в стук сердца… и слышала, как уже не раз бывало, стук двух сердец разом – в левой части груди и в правой. Она спрашивала Ильяна об этом раньше; притворяясь Романом, он отвечал, что ей почудилось, а потом признался, что у него два сердца, как две сущности: человеческая и змииная. Ильян баюкал ее, шепотом рассказывал про хрустальный терем в окружении звезд, где звезды водят хороводы с вечерними зорьками, а месяц по утрам купается в розовых водах утренней зари. Его голос, стук двух сердец прогоняли тревогу и затягивали в сладкую дрему. Успокоенная этим доказательством, которое невозможно подделать, Апракса заснула.

***

Всеволод очнулся от того, что его мягко трясли за плечо, и одновременно услышал собственный стон – бессознательный, натужный, похожий на мычание, мучительный и нелепый. Устыдился и тут же вспомнил сон. С этим стоном он бесконечно проваливался в черную бездну, полную огня. Огонь окружал его, надвигался и все не мог поглотить; он не ощущал жара, но тоска близкой, неотвратимой гибели жестоко мучила его.

Моргая, Всеволод открыл глаза и снова увидел огонь.

– Всевушка, желанный мой! – позвал его ласковый и трепетный женский голос. – Очнись, голубчик!

Всеволод снова заморгал. Этот огонь – всего лишь свечи на ларе и на столе. Кругом темно. Над ним склоняется знакомое женское лицо… это игуменья Валина. Он опять в Георгиевском монастыре? Монастырь… Георгиев меч… Схватка с огненным змием… И, вспомнив это, Всеволод снова застонал от ужаса.

– Это мне… приснилось? Где я?

Он приподнялся и обнаружил, что лежит на собственной лавке в старой горнице. На нем только сорочка, он заботливо укрыт одеялом, а сидит возле него не игуменья Валина, а боярыня Лексана – ее сестра. Их сходство его обмануло, а игуменья, конечно, не может очутиться на княжьем дворе.

– Тише, тише! – ласково, как ребенка, Лексана уложила его обратно. – Лежи спокойно. Уж больно ты стонал, видно, тяжкий сон видел, я и разбудила тебя. Хорошо, что очнулся, а то лежал как мертвый.

– Давно?

– Да все это к обеду стряслось, а теперь уж за полночь. Ростиславна спит, поди. Не станем ее будить?

– Зачем… ее будить?

– Сказать, что ты очнулся. Тревожилась очень о тебе. Пусть лучше спит, она сама – еле-еле душа в теле. И князь не велел ее тревожить.

– К-какой князь?

– Да Роман же! Неужто ты так головой крепко приложился, что и брата забыл? – Лексана усмехнулась. – Ты ведь спас его. Гордись, витязь. Ты змия летучего истребил, князя от позора спас. Даст бог, и молодая, Апракса Святославна, теперь на поправку пойдет. Уж больно много сил из нее змий выпил. В чем душа держится.

– Я… что? Убил змия?

Лексана рассказала ему все, что знала сама и о чем говорили в городе: как прехитрый змий лукавый принял облик Романа, украл из кузни Георгиев меч, явился с ним к княгине Апраксе, но Всеволод раскусил обман, настиг змия и зарубил не мечом, а старой своей саблей. Она тоже оказалась против змия действенна.

– Я не знал… – просипел Всеволод. – Можно было б и за мечом не ходить. Но змий-то сказал про меч… Мол, погибель его…

– Лукав змий – хотел тебя заставить всю жизнь Георгиев меч искать, да, видно, сам не ведал, что он