Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая
Вивея привела бабу Оксенью с Воеводской улицы – та славилась как повитуха и хорошо лечила детей.
– Где дитя-то? – недоуменно оглянулась Оксенья, очутившись во Всеволодовой горнице.
– Я дитя, – заранее безнадежно ответил Всеволод.
Баба Оксенья оглядела его, примериваясь по привычке, но брать на руки не стала, а подумала и велела:
– Краснота у тебя где? На лице? Вот хорошо – голову в печь суй.
– Чего? – Всеволод вспомнил свои шутки о том, что его скоро зажарят.
– Голову в печь! А я буду слово молвить.
Вздохнув, Всеволод засунул голову в устье, а баба Оксенья стала бормотать, расхаживая вокруг него посолонь:
– Вот тебе дым, вот тебе дым курчавый, унеси лихую болесть, сухоту и красноту, с белого тела, с ясных очей…
Боярин Неженец привел Маисью, свою домашнюю знахарку. Та велела подать большое корыто с водой, положила в каждый угол по узелку с травами, нашептала, велела умываться на утренней заре и на вечерней, выкликая каждую по имени, – и так три дня. Но ни травы, ни шепотки, ни зори Марья, Марьяна и Макарида не помогали.
Когда в Плечееве «знающие» кончились, стали искать по окрестным деревням. Ведун по имени Овечко – мужик средних лет, угрюмого вида, весь заросший бородой и с длинными нечесаными волосами, – сам пришел из Угодова и изрядно Всеволода напугал.
– Смотри в глаза! – рявкнул он, едва приступив к больному, и Всеволод подпрыгнул от неожиданности. – В глаза смотри, я сказал!
Всеволод с трудом удержался, чтобы не отвесить леща невеже, но сообразил, что эта грубость назначена не ему, а недугу.
Смотреть Овечко в глаза было страшновато: серые и дикие, они пылали злобой. Удерживая взгляд Всеволода, Овечко бормотал совсем уж непонятные слова – шинялда, шибулла, качалла, яниха, шайдига: видать, разговаривал с хворью на ее бесовском языке. Завороженный этим бормотанием, Всеволод оцепенел, а Овечко вдруг сунулся лицом к его лицу и громко щелкнул зубами. Всеволод, разом очнувшись, опять подпрыгнул и отшатнулся, а Овечко схватил его за руки, удерживая, опять щелкнул зубами, как волк, возле его шеи. Тело выученного бойца сработало само: Всеволод опрокинул его на пол, прижал спину коленом и заломил руку. Бывший при нем Макарка кинулся на помощь, думая, что дикий знахарь напал на князя.
– Все ты сам испортил! – досадовал Овечко, когда его наконец опустили, слегка помятого. – Это ж так хворь выгоняют! Ее загрызть надо! А ты драться! Не будет теперь толку, бог тебе судья! Пусть капусту в молоке проварят, и прикладывай.
Толку и правда не было.
Боярыня Веселиса привезла из своего села тамошнюю умелицу, бабу Любарку, и эта понравилась Всеволоду больше всех. Маленькая, худенькая старушка в белом платочке, Любарка не орала, не совала его в печку и щелкала зубами, а лишь мягко чертила сухеньким средним пальцем круги посолонь по его коже в поврежденных местах и бормотала свое: «Как на белом камне нет ни чирья, ни вереду, ни сухоты, ни красноты, так бы и на белом теле раба божия…» Почти не имея зубов, она при этом клала в рот половинку старинного серебреника. Приятно-говорливая, вся как бы светящаяся, перед этим Любарка долго рассказывала, как матери приносят к ней детей, а она исцеляет то, что не исцелить никому другому, как один парень не мог жениться из-за красноты и язв по всему телу, а она «почертила», и теперь у него жена и трое ребятят… Побеседовать с ней было даже приятно: Всеволод велел подать ей сбитня, взвара и пирогов, и баба Любарка просидела у него полдня, развлекая болтовней. Приходила она трижды – так положено при трудных случаях, но облегчение наступило самое небольшое.
– Видать, милок, тебе не по́ крови пришлось, – развела она руками на третий раз. – Бывает так.
– Что это значит – не по́ крови?
– Ну, не принялось лечение. Кровь твоя мое слово не принимает.
Привозили хитреца Маркела из ближней деревни Любимовки, тот взял у Всеволода несколько волосков, обещал унести вместе с ними хворь и забить в старую осину, ушел – а хворь осталась. Феофания заказала еще несколько молебнов – святому Пантелеймону, братьям Кузьме и Дамиану, Трифону, Иулиану о здравии отрока Георгия, но отроку Всеволоду от этого не полегчало.
Так прошли две недели, и Всеволод извелся. Влажная ветошка из горшка со льдом, кашица из овсяной муки, свежая и квашеная капуста сделались его ближайшими друзьями, но он ненавидел их пуще самого змия. От запаха целебных зелий его мутило.
Князя никто не упрекнул бы в неблагодарности. Он щедро одаривал каждого лечца, пусть от них и не было толку, сам всякий день навещал младшего брата, то один, то с Апраксой.
– Охти мне, княже, в Плечееве всех хитрецов перебрали, а толку с гулькин нос! – вздохнул как-то Иерофей. – Что за лукавый! Я и не ведаю, кого б еще позвать. Хоть спосылай людей в дальние страны, ищи, где какие есть лекари умелые.
– Ваулу Волчьего Свата… – прогундосил Всеволод из-под очередной примочки.
Он лежал на лавке, закрыв глаза и держа на щеке ветошку. Вид у него был отчаявшийся, грязные волосы слиплись, на щеках и подбородке отросла неряшливая щетина. Он пробовал было, по совету одного лечца, сходить в баню, но это так повредило, что теперь он только умывался холодной водой.
– Сохрани бог Ваулу звать! – Иерофей перекрестился. – Это вас сам дьявол нанес на его дорогу. Забудь о нем, как бы хуже не вышло. Мне тут сестра поминала вчера, что есть еще одна ворожея хорошая, где-то здесь, близ города, в селе… в Желанове, что ли? Сама, говорит, матушка Феофания Ростиславна ее призывала зачем-то.
– И впрямь… – задумчиво проговорил князь с видом человека, неожиданно набредшего на важную мысль. – И я слыхал, что в Милове есть знахари умелые, такие, что все хитрости знают, все мудрости превзошли. Никого лучше их в тайном ремесле нету. По имени не знаю, ну да в селе укажут люди. Вот к ним бы