Дочь его врага - Виктория Богачева

Ужин я проглотила, не чувствуя вкуса. Мерц сидел рядом и изредка поглядывал на меня, но не заговаривал. Я была ему за это благодарна, потому что если бы он спросил ещё раз, что со мной происходит, я бы, пожалуй, не выдержала и рассказала.

После ужина я уныло поплелась вниз, к хранилищу. Каменные ступени были знакомыми до последней выщербины, ведь я столько раз спускалась по ним за последние дни, что могла бы пройти этот путь с закрытыми глазами. В подвальном коридоре по-прежнему пахло гарью, хотя прошло уже несколько дней с пожара, и запах въелся в камень так глубоко, что, казалось, не выветрится никогда.

У входа в хранилище меня ждал Гронер.

Он стоял, привалившись плечом к дверному косяку, со скрещёнными на груди руками и выражением мрачного удовлетворения на лице.

— Фальк, — он окинул меня взглядом с головы до ног. — Я уж думал, придётся за тобой посылать.

— Я пришёл вовремя, господин Гронер, — ответила я ровным голосом.

— А я решил лично убедиться, что адъютант ректора не отлынивает от взыскания, — он хмыкнул и отлепился от косяка. — А то знаю я вас, ректорских любимчиков. Привыкли, что за вас работают другие.

Я промолчала. Гронер стоял в двух шагах от меня, и близкое соседство с ним заставляло бежать по спине неприятный холодок.

Он завёл меня в дальнюю часть хранилища, где после пожара ещё оставались следы разрушений. Почерневшие стеллажи, которые не успели вынести, стояли вдоль стены, и между ними громоздились бадьи с магическим раствором для обработки камня. Едкая жидкость, которая счищала копоть и въевшийся дым, пахла так, что у меня защипало в носу.

— Стеллажи оттащи к выходу, завтра их вынесут наверх, — приказал Гронер. — Потом отмоешь стены. Раствор в бадьях, тряпки там же.

И сел на ящик у входа, скрестив руки, с видом человека, который намерен наблюдать за каждым моим движением.

Стеллажи были тяжёлыми. Даже пустые, без свитков, они весили достаточно, чтобы мне приходилось упираться ногами в каменный пол и толкать всем телом. Обугленное дерево было скользким от влаги и сажи, и пальцы соскальзывали, и каждый раз, когда я промахивалась, Гронер хмыкал из своего угла.

Первый стеллаж я оттащила за десять минут. Второй — за пятнадцать, потому что он оказался крупнее и застрял ножкой в выбоине на полу. Я налегла плечом, и он наконец со скрежетом поддался.

Третий стоял у самой стены, впритык к бадьям с раствором. Я обошла его, прикидывая, как подступиться. Бадьи загораживали проход, и стеллаж невозможно было сдвинуть, не протиснувшись между ними.

Я втиснулась в узкий зазор, упёрлась обеими руками в стеллаж и толкнула. Дерево скрипнуло, ножки поехали по камню, и вся конструкция качнулась. Вместе с ней качнулась и ближайшая бадья, которую я задела бедром.

Я увидела, как она накренилась. Бросила стеллаж и попыталась её подхватить, но руки были мокрыми от сажи, и пальцы соскользнули по гладкому краю.

Бадья опрокинулась.

Магический раствор хлынул на меня, и я едва успела отпрыгнуть в сторону, но не до конца, поэтому часть жидкости ударила по ногам, окатила бедро и левый бок, и брызги полетели на грудь и плечи. Раствор был холодным и едким, и там, где он пропитал ткань, кожу мгновенно закололо.

Я бегло осмотрела себя. Китель промок с левой стороны от плеча до колена, и мокрая ткань облепила тело, обрисовав то, что иллюзия амулета скрывала от чужих глаз. Плечо, слишком узкое для мужского. Бок, слишком плавный. И выше, где ткань прилипла к груди...

Я машинально прижала руку к мокрому кителю, словно это могло что-то исправить.

— Ну и безрукие адъютанты нынче пошли, — голос Гронера донёсся из-за стеллажей, и в нём звучала откровенная насмешка. — Одну бадью не удержал.

Он обошёл стеллаж и остановился, оглядывая меня и лужу раствора на полу.

— И если ты думаешь, Фальк, что это избавит тебя от взыскания, то не мечтай. Сперва уберёшь то, что разлил, а потом продолжишь.

Я стояла боком к нему, прижимая руку к груди, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

— Мне нужно переодеться, — сказала я, стараясь не поворачиваться к нему лицом. — Раствор жжёт кожу.

— Жжёт? — Гронер хмыкнул. — Это магическая очистка, а не кислота. Потерпишь. А ну, прекрати ныть и берись за тряпку.

Я взялась за тряпку и принялась собирать разлитый раствор с пола, стоя на коленях в луже, которая расползалась по камню и никак не хотела уменьшаться. Мокрый китель прилипал к телу при каждом движении, и я старалась не наклоняться слишком сильно и не поворачиваться к Гронеру лицом, и от этого работа шла вдвое медленнее.

Гронер не уходил. Сидел на своём ящике и наблюдал, и время от времени бросал замечания, от которых у меня сводило челюсть. «Левее, Фальк». «Ты размазываешь, а не вытираешь». «Мой первокурсник справился бы быстрее». Я молча терпела и скребла камень, и проклинала его так изобретательно, как только позволял мой словарный запас, благо в женской академии нас учили не только защитной магии.

Когда с лужей было покончено, Гронер кивнул на стены.

— Теперь мой. Копоть сама себя не сотрёт.

Я поднялась с колен, и мокрая ткань кителя снова облепила грудь, и я незаметно одёрнула её, оттягивая от тела. Взяла чистую тряпку, обмакнула в оставшийся в бадье раствор и начала оттирать камень. Копоть въелась глубоко, и приходилось давить изо всех сил, и плечи горели от усталости.

Я тёрла стену и ни о чём не думала. Впервые за последние дни голова была пустой, и это было почти приятно. Никаких золотых глаз, никаких писем, никаких ритуалов. Только камень, тряпка, копоть и боль в плечах.

Потом я взялась за пол. Я не знала, который час, и не знала, сколько прошло времени с начала взыскания, и мне было всё равно.

Голова была пустой. Тело работало само. И в этом была своя, странная, болезненная свобода.

Я очнулась, только когда услышала быстрые, знакомые шаги.

Я подняла голову. Хмурый Эшворт стоял в дверном проёме хранилища. Хмурый — это было слишком мягкое слово. Он был в ярости.

Его взгляд прошёлся по хранилищу и вымытым стенам. По бадьям. По мне, стоящей на коленях посреди мокрого пола в промокшем насквозь кителе.

— Что здесь происходит? — спросил